«Почти» не считается

— Деку! — в очередном приступе ярости кричит Каччан, формируя в ладонях яркие вспышки взрывов. — Юный Мидория! — торжественно провозглашает Всемогущий, опуская тяжёлую ладонь на его плечо. — Деку-кун! — окликает сзади Урарака, запыхавшаяся от быстрого бега. А по имени его звала только мама… До этого дня. Это тихое, вкрадчивое «И-зу-ку» до сих пор звучит в ушах, ассоциируется с болью и — почему-то — с лёгким, почти незаметным, прикосновением к волосам. Изуку не уверен, что сможет это когда-нибудь забыть. Сейчас, если не двигаться, боли нет. Они всё-таки приволокли к нему испуганного врача со слабой исцеляющей причудой. Изуку лишь надеется, что с врачом будет всё в порядке. Его удел — беспокоиться за других, даже находясь на грани жизни и смерти. Только вот сейчас он совсем один, и уже потерял счёт времени. Сколько прошло с тех пор, как за врачом закрылась дверь, а Даби с издевательским смешком кинул в него пластиковой бутылкой воды? Час? Три? Сутки? Больше? В мутном сознании вплывает невольное «опять никому не нужен». Изуку трясёт головой, пытаясь выгнать непрошенные мысли. Нужно потерпеть. Его непременно спасут. Ками, хоть бы Всемогущий не сунулся сюда в одиночку! Изуку видел достаточно, чтобы понять: ловушка продумана до мелочей. Иногда он проваливается в некрепкий сон, короткий, всего на несколько минут. Только затем, чтобы отгородиться от темноты и сырости подвала, запаха крови и мочи, и изнуряющей тревоги, медленно выворачивающей его наизнанку. Затем, чтобы во сне снова ощутить чужую руку с оттопыренным средним пальцем в своих волосах и услышать тихое «И-зу-ку». — Шигараки, — машинально шепчет он, просыпаясь, и сам не знает — зовёт ли он злодея, или наоборот, боится его появления. Изуку Мидории очень, очень страшно. И если он всё же здесь умрёт, последним его хорошим воспоминанием станет то, что незадолго до смерти хоть кто-то назвал его по имени.