Обогреватель для лапши

— Слушайте, я… —

      Тихий вздох в трубку. Собеседник явно мялся, закусывая губу и слышно постукивая концом ручки по чистому листу. В голову словно набили тяжёлых, увесистых камней, которые докучливо грузили уставшую шею. Ещё пара минут выслушивания томных речей Короля Бубен и он упадёт носом в заваленный стол, будет тихо сопеть в трубку сквозь незаполненные бланки документов.       — Ты совсем не умеешь отдыхать, друг мой. — раздался по-доброму насмешливый голос, заставляя Трефа с некой обидой поджимать тонкие губы. «Да какое право, вы, лентяй бездеятельный, имеете осуждать меня за инициативность и великолепную трудоспособность?», хотелось крикнуть клону на том конце провода… Но Куромаку не стал. Ни настроя, ни времени сейчас противостоять узколобому насмешнику у Короля Треф не было. Только клонящая в сон усталость, заставляющая его тусклые, серые глаза слипаться как клеем намазанные.       — Я вам не для того звонил, Король Бубен! — оскалился недовольно закудахтавший Куромаку, сжимая телефон между плечом и щекой. — Вы мой обогреватель возвращать когда собираетесь? —       Он старался не тратить время их «делового» разговора в пустую, попутно записывая что-то в очередных бумагах кривым, испорченным от мельтеши в глазах почерком. За окном, в тёмном мраке позднего вечера, дул пронырливый ветер, снося ветки голого дерева из стороны в сторону. Холод заносило в комнату из щели сломанной форточки, заставляя мужчину вздрагивать на стуле от колючих мурашек. Окончательно съёжившись, он обнимал самого себя руками чтобы хоть как-то согреться. Даже не смотря на плотный серый халат, которым он окутал себя с ног до головы, зуб на зуб так и продолжал не попадать от вечной холодрыги в съёмной квартире Трефа… Отопление старой многоэтажки еле грело, а до починки окна всё никак руки не доходили — вечно днём, когда ещё можно было что-то на естественном свету придумать, находились дела поважнее. Работа, например… Или работа.       — Приходу я буду рад твоему хоть сейчас… Да вот не думаю что ты, ммм, будешь счастлив идти по темноте в снежных завалах на своих коротеньких ножках… — тихо промычал Бубен, попутно успевая что-то накручивать на вилку и этим мерзко причавкивать прямо в телефонную трубку. «Как неуважительно к своему собеседнику!» — Куромаку аж кривило от противных хлюпаний горячим бульоном и разваристых дешёвых макарон на другом конце провода. Бубен был как всегда в репертуаре своей Бубновости.       — Завтра. Я приду завтра после работы, и только попробуйте не быть вечером дома, — со вздохом выпалил Треф, подумывая уже положить трубку старого телефона, но не мог позволить кому-то шутить над собой подобным образом, — и ещё, конечности у меня пропорциональны моему среднему росту! —       — Ну, говорю же, короткие… —       Но Куромаку уже скинул звонок, раздражённо откатываясь на стуле куда-то в сторону от деревянного стола. Потирая своими бледными ступнями об друг-друга и таким образом пытаясь их согреть, он недовольно бурчал и ещё минут десять недовольно передразнивал Бубна. От задумчивости он даже не заметил, как начал постукивать себе по веску шариковой ручкой...       Даже спустя столько времени ему всё равно приходилось общаться и контактировать с остальными клонами. То один позвонит, спросит, как по налогам расплачиваться, то другой из-за потерянной гарантии на миксер, то третий попросит что-то одолжить. Куромаку стал неотъемлемой частью их быта, потому что, кажется, без него никто ничего решить самостоятельно не мог… Даже не смотря на то, что всё, чего изначально хотелось Трефовому Королю — отдалиться от них всех, остаться в одиночестве. Чтобы ему никто не мешал работать, никто не давил на и без того уставшую голову своими криками, воплями и нескончаемым потоком вопросов.       Взрослые мужчины, а все как на подбор. «Маленькие, безответственные дети!», мог лишь повторять себе бурчанием под нос Второй клон, прежде чем вновь зарыться в бумаги подобно дождевому червю в мягкий грунт.       Куромаку, не отрываясь от ручки, тут же начал мысленно составлять план у себя в голове, измученно потирая жёсткие серые волосы на макушке: как же побыстрее будет добраться из точки А в точку Б, при этом сэкономив своё время, деньги, силы и нервы? Ему вообще казалось крайне нечестным, что одалживал его имущество Бубен, но по какой-то неведомой причине забирать, а следом и тащить на себе в лютый мороз должен был его хозяин!!! Однако, зная Данте, легче было просто молча согласиться и самостоятельно пробраться с тяжёлым обогревателем в сугробе по самый подбородок, чем распихать этого тунеядца с дивана сделать хоть что-нибудь. Тяжёлый, неподъёмный лентяй, с которым невозможно иметь серьёзных разговоров и дел. Да чтоб он хоть раз ему ещё что-нибудь одолжил! Ему надо — пусть сам поднимает свою разжиревшую со временем пятую точку и разбирается как хочет!!!       Прочесав взглядом свою квартиру, он сонливо спрятал лицо за жилистым запястьем. Серые стены, мрачные и бездушные, тлели от холодного света тусклой настольной лампы. Здесь было пусто и одиноко, словно и подозрений хоть на какую-то жизнь здесь не стоило выдвигать. Только тихое постукивание настенных часов выдавало это место, то и дело старалось разыграть своего одинокого хозяина: тому переодически начинало казаться, что он окончательно и безвозвратно оглох от гула собственных тревог.       От этой тишины, что стала давить на мозг сразу после того как он положил трубку, становилось слегка тягостно и тяжело, особенно для клона, уже успевшего привыкнуть к постоянному гаму от своих недоделанных собратьев. Но ведь он мечтал об этом, разве нет? Почему стоило ему только раздражённо разобраться с ещё одним недотёпой, который в очередной раз выедал ему чайной ложкой мозги, так ему вновь становилось как-то тревожно наедине с собой?       Безлюдье это так странно… Может даже чуточку неприятно. Особенно когда вокруг тебя нет ничего, что напоминало бы о домашнем комфорте, а не только о вечных завалах работы.

***

      Громкий, злой стук в железную входную дверь пронёсся эхом по всему подъезду. Обшарпанная, неприятная краска со стен слабо осыпалась на бетонные лестничные пролеты. Весь замёрзший Куромаку продолжал долбиться в дверь, с дрожью вжимаясь в мокрый от снега чёрный пуховик. Очки все запотели, из-за чего клон передвигался достаточно скованно и неуверенно. Не месяц май уже чтобы бегать с одной части города до другой, но Треф был слишком настойчив.       Наконец, спустя несколько минут долбёжки, на том конце двери щёлкнул замок. Она мгновенно раскрылась на всю, словно её не хило так пихнули, чуть не прибив заодно и Трефа. Тот испуганно от неё отпрыгнул, с выращенными глазами смотря на вывалившегося из квартиры Короля Бубен. Сутулый, с вечно неприкрытым волосатым торсом, в каких-то обляпанных жиром штанах, со странной подвеской на шее, лохматый как чёрт; весь этот образ ещё и дополняли тапочки с чёрными продырявленными носками — его коронная изюминка. Он тихо беспричинно рассмеялся, широко улыбаясь и мягко указывая разведёнными руками в свою квартиру:       — Ну чего ты, так и будешь тут стоять? —       — Не забывайте, что я сюда не девичьи беседы разводить пришёл. Отдайте мою вещь и я уйду. — проворчал в ответ Треф, как-то недоверчиво и тревожно поглядывая в кроваво-красные глаза мужчины. Из распахнутой квартиры веяло приятным теплом… Возможно, он что-то готовил с закрытыми окнами, а может, опять эксплуатировал чужой несчастный обогреватель. В нос врезался запах каких-то мыльноватых благовоний, немного навязчивый, но какой-то по-домашнему уютный. Треф замялся.       — Чаю? — лениво пробормотал Данте, рукой аккуратно подпихивая под спину своего карточного собрата зайти. Отказывать было, всё таки, не очень красиво… Всё тепло чужого пристанища манило за собой внутрь, чтобы наконец согреться и успокоиться после долгой дороги, ласкало отвыкший нос ароматом гвоздики.       Треф устало спрятал взгляд в пол, всё тело ныло от усталости после тяжёлого рабочего дня. Всё же, наверное, если он останется совсем не надолго ничего страшного не произойдет… Дела ведь подождут некоторое время, да? А то ещё чуть чуть, и он упадёт от бессилия посередь улицы, окончательно замёрзнув в очередном сугробе.       — Ладно… Давайте чаю, — как-то не слишком охотно согласился Треф, вздрогнув, когда за ним внезапно захлопнули тяжёлую дверь. Внутри квартиры было даже до парящей духоты жарковато, потому Куромаку поспешил снять с себя все свои капустные доспехи, — И, если не сложно, положите мои вещи на батарею, подсохнуть.       Он одубевшими руками, которые начали болезненно колоться от тепла, слабо протянул свою верхнюю одежду Бубну. Она была вся насквозь мокрая, словно Трефа занесло по занудно просчитанной дороге от остановки до подъезда куда-то в сугроб, но говорить об этом он, конечно же, не особо хотел. Невысокого роста клон слегка подрагивал, пытаясь протереть свои окуляры рукавом рубашки. Бубен лишь хмыкнул, покинув своего гостя на пару мгновений.       Узкая прихожая старой хрущевки была достаточно тусклой, так ещё и обставлена непонятной интерьерной ерундистикой, а точнее, как бы назвал это Треф, самым настоящим «визуальным шумом». В большом шкафу, где по идее должна была лежать только верхняя одежда, всё было захламлено какими-то уродливыми статуэтками, пустыми бесполезными коробками с пёстрым раскрасом, складами разнообразных тапочек, которые тот никогда не носил и носить не станет в пользу излюбленных старых, и раскиданными носками. Куромаку даже не сомневался, что найдет ещё пар таких десять по всей квартире, зная, насколько же Данте был не критичен в плане чистоплотности. Подняв с тумбочки у зеркала небольшого фарфорового кота, махающего лапой, Король Треф неохотно покрутил его в отмёрзших руках и лишь надменно закатил глаза. «Ну и бредятина», промычал себе под нос он, продолжая с чванливым видом рассматривать чужую квартиру. Ему было сложно понять эту странную страсть к хламу, но и говорить что-то Бубну в лицо насчёт этого тоже было бы не слишком воспитанно.       Всё же, у Данте был какой-то свой причудливый вкус и желание обставить жилище псевдонаучной несуразицей, по всем своим придурошным надуманным феншуям. Рассыпавшиеся из коробок травы, «лечебные» камни, тарелки на стене — всё это не имело никакого практического применения на девяносто девять и девять десятых процентов, потому лишь забивало голову лишним. Но Куромаку было проще морщить нос, чем пытаться хотя бы частично понять, что всё это значило для его друга.       Треф прошёл в глубь жилища, чтобы помыть руки, а после найти Данте в зале. Красноволосый мужчина взял с врубленного на полную обогревателя огромную картонную чашу с лапшой, положив заместо неё чужую куртку. В середине небольшого зала стоял широкий, но крайне маленький и низкий деревянный стол, больше похожий на обычный детский, куда он и выставил еду и две кружки зелёного чая. Второй клон нелепо похлопал глазами…       — Вы что, на моём обогревателе лапшу завариваете? — в голосе дрогнула нотка злобы. На чужие слова Бубен неоднозначно помотал головой.       — Не совсем, — мужчина, севший на колени напротив пузатого раритетного телевизора, умело разорвал упаковки специй и высыпал всё в еду. На экране мелькала какая-то глупая громкая ТВ передача, в которую Бубен, кажется, даже не вникал, — удобно поддерживать температуру если надолго отвлекусь.       — Да. Очень. В следующий раз даже не мечтайте от меня чего-то получить. — прошипел Треф сквозь зубы. Пока законный владелец обогревателя мёрз каждую ночь, этот полудурок еду на нём грел! Ещё одна причина, почему он больше никогда ничего не одолжит Бубну, записалась в мысленный список Куромаку. Ему оставалось лишь прожигать его злобой в глазах, пока тонкие пальцы стиснулись в грубые кулаки. Он аккуратно протиснулся за маленький столик, давая всем своим громким кряхтением понять, как это было дискомфортно, неудобно и совершенно непрактично. — А нормального стола что, нет?       — Есть, но за ним не так вкусно лакомиться. —       Куромаку скрутило от непонимания; в ответ он лишь недовольно фыркнул, схватив широкую чашку горячего чая и окунувшись в него чуть ли не всем лицом. Его неприятно ошпарило по красному от морозу лицу паром. Всё, лишь бы не пересекаться взглядом с Бубном, который как-то безразлично поглядывал краем глаза в телевизор и глотал горячий бульон. Запах свежей заварки мутил в носу, тёплая кружка грела оледеневшие руки. На душе было слегка неприятно и неловко, голова болела от напряжения в спине.       — В чём дело, друг? Выглядишь неважно. — бубен слегка повернулся в сторону ссутулившегося над напитком Короля, что очень громко шмыгал носом, позволяя собственным соплям скатываться в кружку, и всё ещё не мог нормально согреться.       Кривые пальцы неловко жались на маленькой ручке, боясь обжечься об горячую текстурную керамику. Низкорослый клон выглядел достаточно нелепо и абсурдно, когда пытался сохранять важный, рабочий вид в попытках свернуться клубочком. Данте стянул с дивана одеяло, пытаясь кинуть им в Короля, но тот активно сопротивлялся.       — Не надо, я прекрасно себя чув—       Скинув на того крупное одеяло, Данте лишь самодовольно хмыкнул, выпрямляясь в свой полный рост. Высокий полноватый Бубен даже не стеснялся светить своим торсом перед гостями, что крайне возмущало и стесняло злой одеяльный свёрток рядом. Всё в его теле выдавало отсутствие хоть какого-то желания следить за собой: что заросли красных волос на теле, что мягкие, свисшие складки лишнего веса на бесформенном туловище. Мужчина сонливо потянулся, прежде чем сгорбиться и, причмокивая губами после сытного обеда, почесать живот.       — Знаешь, кажется, у меня есть средство от таких уставших, раздражённых гусеничек как ты. — промычал Король, подходя к большому шкафу у телевизора и принявшись искать там что-то. Из него навыворочку полетело всё, что плохо лежало, пока Данте не отрыл какие-то склянки. Куромаку лишь оставалось молча наблюдать за действиями Бубна, вопросительно хлопая глазами и предчувствуя во всём этом что-то неладное. Выставляя на мелкий стол какие-то непонятные масла, он всё больше и больше напрягал Трефа. Взмахнув спичкой кончиком вдоль короба, он аккуратно зажёг маленькие свечи на нескольких подносах, а рядом поставил ещё несколько задымившихся ароматических палочек. Словно в доме и так ими всё не пропахло до лёгкой тошноты… Засмотревшись на маленькие, танцующие в тёплом помещении огоньки, Куромаку даже не заметил, как во всех квартире Бубен потушил свет, куда-то сразу усталым, очень тяжёлым шагом уходя.       — Какая музыка тебе нравится? — тихо промычал свой вопрос Король, обращаясь из тёмного угла комнаты к своему гостю. На тумбе стояла старая магнитола с дисками, среди которых мужчина, кажется, очень долго не мог выбрать. Трефу было сказать нечего, он такой ерундой не занимается… У него помимо музыки своих дел хватает, чтобы тратить его на что-то подобное. После долгого, достаточно грубого молчания со стороны Куромаку, Бубну всё же пришлось выбирать на собственный вкус.       Что-то тихое, почти не слышное стало раздаваться из пыльных колонок ретро-аппарата. За окном вновь валил крупный снег, из-за чего небо слегка посветлело и обрело грязно-бурый оттенок. Как бы не хотелось тут засиживаться с этим ненормальным, Куромаку было неприятно и от мысли, что ему придётся рано или поздно вернутся в этот промозглый холод, сдувающий нескончаемым ветром с ног. Ситуация, кажется, была чуть ли не безвыходная. Процент избежать обе неприятности практически нулевой…       — Давай, мой друг, я тебе помогу. — чуть распутывая недовольного Трефа из предназначенного для других целей пледа, он аккуратно расстелил его на полу, прежде чем попытаться повалить собственного товарища прямиком на него. Куромаку от таких действий хотел лишь брыкаться и кажется, сразу же звонить в милицию. Последнее, что он планировал сегодня днём в своём длинном списке дел — оказаться непонятно для каких целей под ленивым туфяком, смотрящим на него сверху-вниз любвиобильными большими глазами.       — Будете ли вы так добры перестать меня трогать?! — замешкался Куромаку, но Данте не хотел того даже слушать, словно лучше знал, что нужно Трефовому Королю.       — «Больному и несчастному человеку массаж нужен, а здоровому и счастливому — необходим». —       Мужчина случайно взвигнул, стоило Бубну залезть руками ему под торс и расстегнуть пуговицы. Даже если он прекрасно понял, чего тот пытался от него добиться, все последующие действия казались Трефу максимально по отношению к нему неуважительными. Он был не готов к тому, что, как оказывается, ужасно крепкие и сильные руки, так резко попытаются вжать его прямиком в пол.       Зная хрупкость тела тощего Трефа, он так и на начале процедуры мог уже сломаться в трёх местах, но, кажется, хитро улыбающегося Данте это ни капельки не смущало. Чужие смазанные какой-то зловонной дрянью ладони прошлись от плеч до копчика, проминая и растирая оголённую кожу чуть ли не до кишок. Противно и больно с каждым более глубоким движением в усталой, кривой спине. Бубен ещё и уселся верхом на его ноги всем своим немаленьким весом, из-за чего в скором времени, он был уверен, они затекут и постепенно отомрут. Выбраться из-под Короля уже было слишком трудно, поэтому Треф смиренно лежал, корчась он недовольства прямиком в душную ткань, намертво пропахшую специями.

Он наверняка хочет его убить!

Чтобы не отдавать этот треклятый обогреватель и дальше безнаказанно греть на нём свои вредные помои!!!

      Иной причины почему Бубен продолжал так сильно вдавливать там, где сильно до этого болела спина, словно намеренно пытаясь вызвать искры из чужих глаз, он себе представить не мог. Поскрипывая через раз, Куромаку всё же с мучительно долго текущим временем привык к тяжёлой руке другого Короля, из-за чего болезненность слегка уменьшилась. Да и кажется, самому Данте уже надоело издеваться над покорно замершим Трефом, и потому тот стал аккуратно поглаживать сутулую тощую спину с некрасиво выпирающим острым позвоночником. От приятно нахлынувшего облегчения после диких болей стало приторно на душе, да и широкие ладони оказались не такими грубыми, как казалось на совсем уставшую от сидячей работы в бухгалтерии спину. Грубые пальцы уходили всё дальше к копчику, и Треф теперь был не прочь даже сам, пусть и очень смущенно, но двигаться на встречу мужским рукам. В животе заиграло странное чувство непонятной, беспричинной щекотки, которая Куромаку совершенно не нравилась по многим объективным причинам.       — Заботиться о теле своём надо, давать ему хоть переодически расслабиться, — Бубен чуть пригнулся к чужому уху, чтобы Трефу было лучше его слышно, — Чакра Свадхистаны твоя устала, застоялась, не даёт пране течь в своём ритме, а душа не спокойна. Отсюда и проблемы…       — Давайте обойдемся без псевдонауки, это даже звучит смешно. — продолжал выделываться Король Треф, немного кривя узенькие брови от того, что понятия не имел, о чём именно говорил Данте. Раскосые глаза подозрительно сщурились, продолжая с тихим похрипыванием подставляться под первый и последний подобный массаж. Странная музыка на фоне растворилась где-то в скомканных мыслях.       — Факт остаётся фактом… Свадхистана, Муладхара страдают сильно от сидячей работы… А там уж и остальным чакрам приходится не сладко. Вот всё и болит у тебя… — кажется, тот ставил какие-то неизвестные настоящей науке диагнозы лишь взглянув на того искоса со спины. Это напрягало и звучало совершенно нелепо. Пока тот чего-то возил по его спине пальцами, выискивая непонятно что, Трефу оставалось лишь тихо вздыхать себе в ладони и смиренно ждать.       — Вы уже закончили своё сомнительное лечение? У меня, в отличии от вас, есть дела поважнее, чем людей без разрешения трогать! — мог лишь промычать тот, не понимая, появилась ли у него наконец возможность скинуть себя этот огромный груз и пойти домой, пока город окончательно не замело. Данте лишь поцокал сквозь улыбку языком.       — Такая раздражительность оттуда же, мой друг, оттуда же… — тот продолжал с умным видом «издеваться» над Трефом под собой, пока растирал свежую порцию масел по фалангам и подушечкам пальцев, стараясь лишний раз не отрываться одной из рук от спины. Мягкими, но вполне упорными надавливаниями, ладони раз за разом прокатывались от острых лопаток до напряжённой шеи, заставив тем самым Куромаку слабо вздохнуть от тянущего расслабления. Переодически казалось, что тот выдавливал из него всю привычную с годами усталость, оставляя от тощего, бледного и ужасно неспортивного тела лишь пустую неработоспособную оболочку. Ещё некоторое время останавливаясь именно на затылке и под ушами, которые так и тлели розовой лишь от факта, что про них не забыли, он всё же наконец закончил со спиной.       — Ну что? Легче?       Слегка приподнимая тяжёлые бёдра с чужих ног, он попытался ненавязчиво того перевернуть подобно расплывшемуся по сковородке блинчику. Чужое тело уже стало бесконечно вялым и податливым, от чего Куромаку даже уже и не пытался предпринять попыток сбежать. Увидев вновь перед собой ту же недовольную, но слегка расслабленную мордашку, Данте улыбнулся.       — Может быть. Но это ещё не доказательство дееспособности ваших методик… — на глубоком вдохе прошипел тот. Кажется, подобные изречения для Короля Бубен звучали лишь как очередной вызов, который тому было совсем не сложно принять. Размяв с хрустом свои конечности, он пробрался загадочным движением до всех вытащенных колбочек, неглядя провёл над ними рукой и остановился на чём-то специфично определённом.       Это был тюбик, не похожий ни на один другой в его ценной коллекции: слишком замусоленный и редко используемый по своему прямому назначению. Данте чрезмерно странно оглядел его в руках, прежде чем безразлично пожать плечами и выдавить следующую порцию неизвестно чего сразу не чужой чувствительный живот. Куромаку дёргнулся от того, насколько гель внутри оказался холодным…       — Это ещё что? — хрипло прорезался строгий голос, возмущенный тем, как неприятно сжались его органы внутри. Данте от вопроса улыбнулся шире, чем только сильнее смутил гостя: ещё никогда чужие вечно замыленные какими-то кромольными мыслями глаза не пугали того своей пустотой. Не было в них ни единого точного понимания, что именно собирался их владелец делать и чего этим добиться. Но даже так, тот ухищрялся состроить очень умудрённую моську и, в силу неспособности ставить определенные цели, достигать наилучших результатов. Такова была его философия невмешательства в процесс: даже в чужих руках тот протекал своевольно и совершенно неподвластно ни Куромаку, ни самому, чёрт его подери, Данте. Только вот, если для Бубна это была неотделимая часть повседневности, Треф же предпочитал подобное с осуждением называть «безответственностью» и самым обыкновенным «любительским экспромтом».       — То, что потребовалось процессу? — скомкано ответит тот с такой интонацией, словно начинал потихонечку различать в своём карточном собрате признаки недалёкости. Словно все его действия были настолько понятны и читаемы, что не предполагали собой ни единого последующего вопроса. Рука без всякого предупреждения схватилась за чужой живот, чтобы парой грубых движений сдвинуть с места «застоявшуюся энергию», а уже более мягкими разогнать её по всему телу, наполнить его тем, что так долго «скапливалось» в нижних отделах пищевода. Почему-то уже эти действия показались Трефу щекотными, но он очень старательно держал вид и лишь смущённо прикрывал глаза за линзами свалившихся набекрень очков. В какие-то моменты тяжёлая широкая ладонь становилась совсем невесомой и казалось, будто бы Данте просто гладит жаркий воздух над ним, прежде чем вновь уложиться на кожу и уже без всякого стыда прикоснуться к грудной клетке. Одна ладонь проглаживала грудь так, что самая чувствительная её точка постоянно попадала Бубну меж слегка зажатых пальцев, а другая уже прокатывалась до нижнего белья и всё намеревалась незаметно его стянуть. Кажется, от странного волнения сверху Король Треф действительно не замечал, как скоро ремень от его брюк оказался растёгнутым, а единственная пуговица на паху уже не защищала его от проворного внимания чужих конечностей. Он заметил это только тогда, когда почувствовал очередное прикосновение прямиком там…       — Вы что себе позволяете вообще?! — кажется, ещё немного, и тот бы подпрыгнул на месте от испуга. Данте покорно убрал от него руки, выглядя даже так, будучи пойманным с поличным, совершенно беспричастно и безвредно.       — Расслабься, мой друг, — виновато пробурчал он сквозь напряжённо стиснутые зубы, аккуратно опуская обратно поднятые ладони. Чёрствая кожа вновь проехалась по некрасиво торчащим рёбрам. Куромаку откровенно заёрзал в недоверии к чужим сомнительным действиям, которые с каждым разом становились всё более раскрепощёнными. По вытянутой к верху длинной шее Короля Треф нервозно пробежался комок, — Всё будет хорошо… Ты ведь доверяешь мне?       — Только на одну десятую процента, — честно процедил тот. Данте устроили даже такие показатели, потому он с хитрой улыбкой продолжал слегка клонить голову в бок.       — Закрой глаза.       — Это ещё для чего? — даже если для Куромаку это был вопрос закономерный, кажется, Бубновому не было дела до внятных объяснений.       — Весь твой негатив и застой энергии идёт от искреннего недоверия не только к окружающим, но и к самому себе, боязни, что первичные, самые яркие чувства овладеют тобой сильнее, чем разум, — он вновь подлизничал, слегка лениво играясь с ним ярким взглядом, — «Просто доверяй себе, и ты узнаешь как жить». А для того, чтобы научиться себе доверять, позволь собственному телу хоть раз взять над самим собой контроль. Оно не хочет тебе зла, просто оно не желает и дальше жить одной лишь отравляющей внутреннюю твою человечность бюрократией…       Куромаку опешил. Смущённо лёжа прямо под шатающимся верхом третьим клоном, он вновь глубоко задумался над подставленным вопросом: действительно ли это было то, ради чего они все боролись за свободу? Чтобы продолжать сковывать своё новое, совершенно настоящее и живое Я в рамках вечного бюрократического раба? Чтобы вновь лишать себя абсолютно всего, что делало теперь их людьми? Никогда Куромаку ранее этого не признавал, но он ужасно завидовал. Завидовал всем, даже Бубновому королю в том, что те действительно проживали только начавшуюся жизнь как могли: неумело, странно, нерационально, но зато… Счастливо. Завидовал тому, как Данте радовался каждому дню, несмотря на свою увеличивающуюся в геометрической прогрессии полноту от возраста и питания; как Вару оставался счастливым, даже когда разломал себе половину костей за эти недолгие года, но зато перепробовал практически все хобби; как Ромео не смел даже часа себе позволить тухнуть в гордом одиночестве... Он завидовал тому, как всем им было абсолютно побоку на то, что они бесполезно прожигают каждый день своей жизни.        А что в свою очередь делал Куромаку? Куромаку продолжал жить ради системы, ради бесконечных цифр на бесконечных документах, ради ощущения собственной важности и полезности, ради единственного обогревателя — в общем, ради кого угодно, но только не ради себя… Это так удручало, что в момент стало воистину неприятно: если раньше он всегда выделялся среди своих собратьев умом, то теперь… Теперь только тем, что он остался главным дураком, готовым жалко придти на другой конец города ради бесполезной самогреющейся железки, что хоть как-то, но делала его жизнь капельку лучше. Он откровенно боялся что-то менять, просто потому что привык к прежнему раскаду. Привык, что он создан работать, привык к собственной «врождённой» натуре и намертво к ней прирос, боясь сделать всё только хуже попытками что-то изменить. Вся его прежняя сухая расчётливость превратилась в откровенную тревогу, можно даже сказать настоящую паранойю, с которой он бороться не умел... Просто потому что никогда не сталкивался и не думал, что столкнётся вообще.       Куромаку обидчиво укусил себя за нижнюю губу, всё продолжая думать. Постепенно уже и руки на собственной груди не чувствовались обжигающим металлом, от которого с искрами в глазах хотелось щемиться. Он спокойно лежал, как-то бессмысленно разглядывая их на себе, прежде чем с тяжёлым вздохом оборонить голову и попытаться закрыть глаза…       — Пусть будет по вашему, Король Бубен, — лишь прошептал он, сдаваясь и, с последней надеждой в голосе, все-таки прислушиваясь к чужим словам. Ему больше ничего не оставалось, кроме как верить во всю эту чушь и послушно лежать под мягкими прикосновениями. Может быть, тот был и прав… Он никогда не отдыхал и даже не пытался этого делать. Единственный раз ничего не сделает, но, может быть, хотя бы так он сможет отдохнуть от всего этого балагана? Хотя бы ещё минуток пять, пока его не выгоняют из чужого тёплого дома вновь в лютый мороз…       Здесь так дурно пахло. Все эти ароматизированные свечи давили на нос, от чего постепенно тот перестал совсем улавливать раздельные их ноты. Всё смешалось в одну единственную чёрствую, мешающую думать какофонию, от чего Куромаку всё же пришлось обессиленно расслабить голову и перестать думать. Совсем. Оставалось лишь залипнуть в темноту собственных закрытых век и ощущать, как чужие руки продолжают двигаться в неправильном направлении. Так не должно быть…       Это ведь неестественно, непрофессионально и совершенно неуважительно, но, почему-то, Король Треф всё же позволял тому это делать. Сквозь нежные поглаживания на животе внезапно пробилось совершенно другое чувство, странное, ещё практически клону неизвестное: у того просто не было ранее времени изучать собственное тело…       Сквозь приевшуюся однотипную мелодию, проигрывающуюся на еле работающей магнитоле, раздался тихий, немного удивленный хрип. Костлявые фаланги неосознанно сжали в кулаках одеяло под собой, слегка потряхиваясь от того, как неприятно в грудную клетку билось чужое тепло. Что-то склизкое приходилось по тонкой бледной коже низа и слизывало растираемую всё той же шершавой ладонью вязкую смазку, от чего дрожь продолжала бить в конечности. Когда ощущение влажной слизистой рта, что медленными, слегка ленивыми движениями протиралась об самый чувствительный конец, наконец взяло верх, Куромаку аккуратно приподнялся с места на локтях: на него даже не обратила внимание пара таких же раслабленных, ничем не обременённых закрытых глаз. Данте без всякой брезгливости просто отдавался во всю тому загадочному процессу, который сам же и руководил каждым его неглубоким продвижением вниз, но не просил его прилагать к этому все свои усилия. Красные пряди волос, что со временем слегка поблекли и потемнели до лёгкого бордо, продолжали всё так же задиристо торчать на затылке, даже если пара прядей небрежно упала на высокий влажный лоб. Костлявые пальцы Трефа продолжали трусливо сжиматься, чувствуя, как внезапно болезненно распёрло воздухом лёгкие, а следом, подобно снежному кому, всё напряжение вновь перекатилось прямо вниз, к чужим придерживающим его за бока рукам. От этого мерзкого, непривычного ощущения бросило в холодный пот…       Словно всё тело, ранее никак Куромаку не удивляющее, представляющее для него лишь мясную оболочку для комфортного передвижения и важных дел, перестало его совершенно слушаться и вынуждало тянуться навстречу жару стиснутых губ Данте. Он знал в подробностях, почему оно себя так вело и в каких целях, но как было совладать с ним в моменте искреннего безумия от наплывшего страха — нет.       Что-то низменное внутри продолжало выбивать из головы последние адекватные, здравые мысли, оставляя за собой лишь что-то кошмарно глупое и несуразное: еле оторвав собственную руку от пледа, он протянул её к чужим волосам, в дурацком, бесполезном желании их потрогать. Красные пряди забавно щекотали ладонь, обвиваясь среди пальцев и податливо помогали притянуть Бубна чуть ближе. Тот без лишних вопросов просто давал ему себя дёргать, слегка опускать ниже положенного нажатием на мягкий затылок и натягивать лохмы от странного волнения. Было так стыдно, что Куро не знал уже куда себя деть: немощное, слабое от усталости тело прогибалось в надежде, что тот не против стиснутых на шее колен и не особо умелых попыток приподнимать бёдра.       — Тс… Куда ты так разогнался, — резкий настрой прервал чужой томный голос, что с лёгким смешком посмел разжать чужие ноги, поднять свою разлохмаченную голову и мягко взглотнуть оставшиеся во рту естественный сок. И снова от насмехающегося тембра по телу пробежался колючий мороз, словно пытавшийся сбить разгорячённую температуру внутри. Треф вяло выдохнул из сжавшейся грудины оставшийся душный воздух, искренне не веря в собственное поведение. Встревоженные серые глаза моментально убежали на свой живот, чувствуя, как тот до сих пор неприятно тянет в разочаровающей незаконченности. Зачем Бубен так сделал и только усугубил ситуацию — он не знал.       — Я… Я не знаю, — ещё никогда ровный голос Куромаку так потерянно не трепетал, — оно само…       — Ничего, — вновь пытался успокоить его Данте. Он аккуратно обтёр свои губы об волосатый покров предплечья, ни капли не задумываясь об оставшемся на языке привкусе чужой солоноватой кожи, прежде чем медлительно доползти ближе к Трефу, — у наших тел есть свои потребности и нет ничего зазорного в том, чтобы позволять ему переодически их ублажать… Разве тебе самому это не нравится?       —… Это странно. — лишь смог ответить он. Данте пожал плечами, прежде чем слабо прогладить чужое.       — Всё странно до тех пор, пока не войдешь во вкус, — невесомым движением приобнимая Трефа к плотной, широкой грудине, тот всё пытался добиться от того хоть какой-то отдачи и смирения. Почему-то, практика собственных глубоких познаний не казалась ему заманчивой и абсолютно адекватной идеей. Король Бубен попытался ненавязчиво того притянуть к лицу, — ну иди сюда, я же не кусаюсь.       — Ещё будете вы мне тут кусаться… Ни меня, ни обогреватель в жизни больше не увидите… — с лёгкой привычной ему колкостью прошипел Треф, при этом уже не сопротивляясь. Может, так заразна была чужая глупая бессмысленная музыка, а может, от приторного аромата свеч уже расплавились мозги… Тем не менее, пока он кое-как пытался не сойти с ума от дискомфорта в собственном одержимом неизвестным ощущением теле, мозг не особо задумывался о правильности происходящего: скомканные тонкие губы нервозно сжимались, когда их пытались целовать чужие, крупные и немного пахнущие специями. Чужие неумелые попытки только мешали, но и без того смущённый Куромаку хотя бы желал что-то предпринимать в таком странном, совершенно новом для него положении. Вис на нём трясущимися жилистыми руками, пока брови хмурились со всем пылающим изнутри недовольством из-за собственной неконтролируемой податливости.       В какой-то момент, который Треф и сам проморгал от страшной невнимательности, чужое тело невозмутимо прокрутило его на месте и вальяжно заняло его место снизу, на шуршащем пледе. Развалилось по-хозяйски и без всякого смущения продолжало тянуть к губам, вынуждало залезать локтями на свою крупную колючую грудь и упираться в неё острыми костями. Невоспитанное существо, которое ещё несколько минут назад хотелось прихлопнуть как жирную муху на стекле за очередную дурость, сейчас игралось с Трефом как хотело и продолжало трогать. Трогать так, что почему-то тому это даже нравилось: об мягкие губы было приятно тереться, как бы от них не пахло и какой привкус от них не оставался во рту. Слегка поджаристая, упругая кожа обдавала снизу желанным столько времени, им же забранным теплом, что уже даже было и не стыдно развалиться на нём как неловкая, глупая лапша, которой впервые подарили искренний поцелуй. В дёснах становилось щекотно, когда тот переодически, неторопливо прерывался и размашисто облизывал чужие губы.       Уже без слов тот просто помог ему естественно вклиниться в этот бесконечно разгорающийся процесс безумия, от которого начинало слабо подташнивать. Сложно было ориентироваться, когда всё происходило так быстро и спонтанно, когда собственные конечности уже, кажется, сами знали, чего именно хотели, а мозг ещё не успел обработать информацию: Куромаку ещё даже не до конца осознал, с кем именно он собирался разделить эти несколько коротких, но таких желанных минут. Тело стало ему незнакомым, совсем своевольным и отбившимся от рук, особенно когда то невзначай подцепило пальцем чужую резинку нижнего белья. Единственное, что успел понять во всём этом его затуманенный разум — от волос Данте пахло говяжьим дошираком, лёгкой запрелостью постели и дегтярным мылом. Куромаку встревоженно впихивал в них свой нос в тот момент, когда его непроизвольное, немного резковатое движение внутрь грубо выдавило из дрогнущего рта Данте горячий воздух.       Ещё долго он будет со стыдом вспоминать, как абсурдно и комично выглядело со стороны его тухленькое, жиденькое тельце сверху, пытавшееся покрепче притянуть по одеялу к себе задом громоздкого, мягкого мужчину на полу. То, как на его запястьях перенапряжённо дыбом вставали крупные вены, сдавливаясь под металлическим ремнём наручных часов. То, как искристо отдавалось в голову склизкая ласка, бережно сковывающая их в слишком интимной, тесной связи с каждым новым испытательный толчком его не слишком крупного члена внутрь Короля Бубен. В тот момент он уже начал забывать, что когда-то на его переносице были очки...       В этом действительно было что-то своенравно свободное: ещё никогда его голова не была так пуста, как в тот момент, когда он выгибался нижней частью тела и вынуждал чужие крупные ягодицы резко, совершенно бестактно стукнуться об собственные бёдра и уловить эту волну чёрствого удовольствия. Обхватывая небольшую припухлость по чужим бокам, он всё никак не мог сдержать в себе до конца сдавленное, осипшее дыхание: громко выкатываясь из гортани, они вновь и вновь позорили сжавшегося от неловкости Куромаку перед молчаливым третьим клоном…       Послушно развалившись на полу в копне собственных волос, тот лишь косо поглядывал на Трефа, практически незаметно улыбаясь и умиляясь тем, что его милый друг так усиленно пытался скрыть. Через раз он лишь тихонько хихикал от чужого напряжения или резких, глубоких движений и безучастно мычал себе в глотку, пока глаза устало закатывались под томные веки в небольшой сонливости. Внутри всё стягивалось и с лёгкой болью тлело, пока накопившейся меж их тел пахнущий потом жар окутывал кожу и делал её неимоверно липкой. От этого становился слышнее каждый новый хлопок, отдававший в уши небольшим пробивным гамом сквозь размытую в глухих стенах музыку и заставлявший Трефа без всякого сожаления к собственным исчерпанным силам только ускоряться.       При всей «забавности» данного процесса, Данте продолжал видеть в нём что-то чувственно трогательное: словно даже так, где-то на подкорке, сознание продолжало вселять в животные, дёрганные движения самые тёплые человеческие эмоции. От них приятно покалывало в затёкших, покорно приподнятых ногах, которые покачивались в такт и старались слабо удержаться на чужой тощей спине Трефа. От этого он готов был гореть под чужим совсем невидимым в сравнении весом и плавится подобно дешёвому пластику от любого проявления взаимности и благодарности к его помощи, кажется, целую вечность. Ведь он был достаточно терпелив для этого, в отличии от его Трефового Короля…       Сердце полностью наполнилось кипящей кровью, и стоило только Трефу так скоро, немного эгоистично поддаться невыносимой нужде закончить, как оно тут же рухнуло в самый низ: кровь обжигающе разлилась по всему животу, отдала трепетом в ноги, вытолкнув собой все оставшиеся в хрупком теле силы внутрь чужой мягкой плоти. Он вжался в него полностью, уткнул скривившийся нос под чужое ухо чувствуя, как упавший из грудной клетки орган продолжал отбивать внутри таза лёгким дурманящим спазмом. Аккуратно стриженные ногти, в попытке скрыть последний вымученный, слишком высокий вздох, случайно проскреблись по чужим ногам, заставив их прогнуться в сторону живота сильнее и позволить добраться куда глубже прежнего. Данте оставалось лишь тихо прошипеть от боли, прежде чем послушно протянуться под него, расплываясь во всё более широкой, совершенно неуместной, но облегчённой улыбке в тугом дыхании. Чужое разгоревшееся своеволие оставило на нём неловкие отметины, которые продолжали ярко жечься остаточной розовой…

***

      В глаза неприятно ударило солнце прямиком с окна неудачно расположенной комнаты. Оно навязчиво пекло каждым лучиком лицо Куромаку, пока всё остальное его тело неприятно горело в какой-то духоте. Что-то крупное, невероятно большое обматывало его пледом в попытке закрыть от яркого света, но только сильнее разводило невыносимый жар. Из-за некачественной искусственной кожи казалось, что вся его голая спина намертво приклеилась под дополнительным весом прямиком к грубой поверхности сложенного дивана… Это становилось невыносимым.       Аккуратно потрогав чужие колючие волоски, всегда торчащие лохматой копной на макушке, он попытался с небольшой брезгливостью протереть чужую мокрую шею и слабо постучать по лопаткам. В голове всё настолько окончательно спуталось, что он всё так же до конца не понимал: как, когда и для чего он оказался на чужом спальном месте, если он прекрасно помнил тот злосчастный вчерашний вечер конкретно на полу.       — Король Бубен? — слабо позвал он лежащего на себе мужчину, в тот же момент стискивая зубы с лёгким недоумением. Тот лишь слабо, совершенно неохотно вытянулся, случайно протеревшись плотной щекой об чужие ключицы и продолжая что-то невнятно, сонно мычать тому под ухо. Кажется, тот давно не спал и прекрасно всё слышал, но активно делал вид прогрессивного сна от нежелания слезать. — Может, вы объясните мне, как мы оказались на одном диване?       — Ты закончил и уснул, — сухо, практически не членораздельно пробурчал он, мягко облизывая высохшие во сне губы. Рассказывал он это с абсолютным спокойствием и лёгким тлеющим удовольствием от утренних лучиков, — не оставлять же тебя на полу такого, верно?       —… Сколько сейчас времени? — игнорируя собственное невежество, с которым он позволил себе заснуть в таком неловком положении, он просто желал наконец очухаться от этой тлеющей лени.       — Десять?.. Одиннадцать?..       — Я что, проспал собственную работу? — наверное, в любом другом случае вместе с этим вопросом прозвучал бы откровенный истеричный ужас, но сейчас… Сейчас тот просто хрипел в некоторой растерянности.       — Возможно…       — Ну спасибо, — Треф вновь упал головой на гору подушек, измученно закрывая глаза. В квартире было так жарко из-за всё также включенного обогревателя, от которого, почему-то, странно попахивало чем-то горелым, — а ещё говорите, что я вам доверять должен.       Король Бубен лишь усмехнулся, слегка из ласковых побуждений проволоча мягкую макушку по лысому туловищу под собой. С каждым новым изнеженным движением он напоминал ленивого жирного кота, которого, не смотря на весь дискомфорт, попросту было жалко с себя скинуть. Треф смущённо выдохнул, стараясь слишком много не зацикливаться на случившимся и игнорировать даже то, что они продолжали лежать абсолютно голыми всё под тем же пледом с пола.       Удивляться с собственной глупости было уже откровенно противно.       — Ничего страшного без тебя там не случится за один день, — прошептал он всё те же простые речи в своём наплевательском репертуаре, пока грубая рука продолжала пальцами игриво рассекать чужие бёдра, — посмотри на это с другой стороны. Ты выспался и больше не болит поясница. В голове исключительно покой… А всё потому, что кто-то с собственным человеческим телом подружился.       — Хотите сказать всё, чего ему не хватало для полного счастья это... Полового акта с кем попало? —       — Это лишь один из многочисленных способов. К сожалению, моя помощь в этом аспекте временна, а значит, в следующий раз придётся разбираться с такими вот небольшими трудностями самостоятельно, — возложив колкий подбородок удобнее, он уставился прямиком на своего Короля Треф, — ну или, я всё ещё могу в любой момент устроить тебя на ещё один массаж…       — Не надо. Я и так растерял к вам всё уважение, Король Бубен, — он раздражённо протёр глаза, искреннее не понимая, куда могли пропасть его очки. В один момент, чтобы доказать всё своё неуважение, он прекратил к нему обращаться с прежней толикой серьёзности, — так и скажи, что ты просто планировал подобное.       — Нет, не планировал… Ты не первый из клонов, который очутился под моими руками, просто это был выдающийся случай… Такой случай, когда моё предчувствие ярко дало понять мне, что здесь всё серьёзно, — даже если его помыслы откровенно унижали, Бубен продолжал с какой-то мечтательностью в глазах умилятся чужой смене тона. В то время, как для Куромаку это грубое «ты» должно было больно ударить по чужой самооценке, сам Данте лишь расплывался в тлеющей радости от их небольшой непринуждённости в разговоре. Ему казалось, что так он выделяет его среди всех клонов, к которым, не смотря ни на что, продолжал обращаться вежливо, но отстранённо, — и я буду очень рад, если мои чувства не ошиблись и действительно тебе, мой милый друг, помогли…       Куромаку лишь смущённо заел очередную вырывающуюся наружу гадость. Почему-то было приятно смотреть на то, как крупное тело другого мужчинв без всякого сопротивления смиренно тлело под небрежными поглаживаниями его дёрганных, неугомонных рук, которым постоянно требовалось что-то делать и трогать. Почему тот продолжал со всей своей широкой любовью и радостью ластиться под ними в надежде на продолжение, даже если вчерашний «сеанс массажа» не принёс ему откровенное ничего? Что было во всём этом процессе такого увлекательного лично для него — неизвестно. Чувства Данте всегда базировались не чём-то более сложном и высоком, не всегда объяснимом никакой сухой информацией, оттого и, изредка, тот казался намного умнее самого Трефа. Куромаку было сложно понять философию как науку, а ещё сложнее было понять человека, чьё восприятие жизни концентрируется исключительно на таких странных, совершенно безумных переосмыслениях человеческой натуры. Со всей этой непредсказуемостью Данте было бесконечно трудно поладить, но кажется, пока тот сам к нему тянулся, Куромаку оставалось лишь принимать все его заскоки такими, какие они есть, даже если и сквозь скрипящие зубы.       Честно? Он уважал Данте. Уважал за открытость и способность оставаться в рассудке несмотря ни на что. Даже если методы его борьбы с этим забирающим всем силы реальным миром казались извращёнными и не особо старательными, было во всём этом что-то действительно талантливо мудрое: может, если ему действительно хочется хоть капельку себя уважать как настоящую живую личность, ему стоит поучится хоть чему-нибудь у его Бубнового Короля…       Холодные руки слабо, крайне нерешительно охватили чужие крупные щёки, прежде чем подтянуть податливую физиономию к себе и с вымученной бережностью поцеловать. Монотонный голос неохотно прохрипел, стоило только губам мягко съехать на желоб:       — В любом случае, спасибо тебе, Данте. Верить я в твой бред от этого не стал, но я просто польщён, что хоть кто-то в этом мире мне желает помочь в ответ…       — Я и сам в него не особо верю, — фыркнул сквозь тихий смех от некоторой щекотки на лице он, честно признаваясь, что сам во всём этом глубоким экспертом не являлся. Удивительно? Совершенно нет. Куромаку слабо приподнял уголки губ в ответ, — просто знаю и пробую всё.       — Я так понимаю, под пробовать всё имеется ввиду ещё и уникальные способы готовки племенных диких бабуинов?       Даже так, он всё равно умудрился сделать ему замечание. Данте прохлопал глазами, не сразу понимая, о чём он говорит, прежде чем вспомнить об оставленном на обогревателе с раннего утра завтраке. Он надеялся разбудить его чуть раньше, с первыми лучами солнца, но не смог противиться желанию полежать хоть ещё одну минутку рядом. Так и уснул, позволив тонким пластмассовым тарелкам грубо расплавиться, а неаккуратной яичнице на двоих поджариться на том окончательно. Только заметив это, убитый от постоянного скопления ароматов нос наконец почувствовал гарь. Куромаку продолжал с издёвкой улыбаться, кажется, уже даже не особо задумываясь над крупным ущербом.       В то время как Данте кое-как подорвался с места убирать прилипшую пластмассу, чуть не запутавшись в одеяле и не рухнув на пол, его «милый друг» остался довольно валяться на диване. Сложив предплечье на глаза от палящего зимнего солнца, он продолжал слабо гоготать в собственную глотку, чувствуя вновь некоторое превосходство из-за глупости чужого решения. Вся эта излишняя «грязь» в глазах уже абсолютно не мешала, пусть и продолжала через раз вызывать небольшие вопросы.       Нужно было признать, что оба они вели себя как идиоты, и уж никак от этой натуры создателя в себе они не избавятся. Главное, что на облегчённую голову можно было без всякого раздражения наблюдать, как его новый, тихо извиняющийся «обогреватель» пытался спасти старый...