sacrilegium

зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть

— можно я тебя убью? — шепчет донхек, сбившимся дыханием щекоча марку ухо. он стонет сладко-сладко, трется влажными бедрами о марков член и марк почти говорит да, сделай это. на донхеке короткий белоснежный топ с оторванной марком лямкой и ожерелье укусов, тоже оставленное марком. карамельные бока донхека красиво изгибаются над бедрам. пальцы марка ритмично двигаются внутри, губы марка мажут по вспотевшей шее, но донхек восседает на нем, как дева мария и сжимает в ладони член, будто ласкает богомладенца иисуса. он сейчас — бесплодный дух, святая богородица и падший люцифер, толкающий к грехопадению. длинными ногтями донхек впивается в поджавшиеся яйца, дергает к себе ближе, сжимая бедра на острых коленях, и опускается. медленно-тягуче, слово грето ото, добровольно насаживающаяся на иглу. марк, как бог-сын, соединяется с божественной природой неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно. донхек стонет громче, сжимает внутри крепче и тянет влажную ладонь марка к клитору. — я убью тебя, — роняет он, двигаясь вверх-вниз, вдавливая большой палец в адамово яблоко и крупно дрожит, почти вибрируя от пузырящегося под кожей желания. марк ответно давит свободой рукой на gluteal musculus, не в силах сделать большего, ловя пересохшими губами клубящийся между их лицами воздух. ноздри донхека раздуваются, марк видит как жажда, терпкая, выдержанная годами, окрашенная в пурпурный алый, плещется вокруг его зрачков. длинные серебряные кресты в ушах донхека покачиваются в такт, стукаясь о смуглые плечи, марк ловит один из них губами и держит на языке, пробуя на вкус божественное искупление. если господь есть, марк готов предавать его снова и снова, чтобы оказаться внутри донхека и задыхаться в его безжалостных руках. если господь сейчас смотрит — марк желает ему хорошей дрочки. — пожалуйста, — просит донхек, кусая увлажненные марком губы, — позволь мне убить тебя? солнце в самом зените не видит, как жалобно изламываются его брови, как капля соленого пота, застывшая в арке купидона, от очередного толчка катится вниз, как марк ловит ее языком, не выпуская потеплевший во рту крест. запах ладана режет сокращающиеся от недостатка кислорода легкие, люстра, висящая под потолком, качается, рисуя в воздухе ленту мебиуса, а донхек скрипит зубами и щурит стекленеющие глаза, сжимая его челюсти до громкого щелчка. марк знает: его слово решает, его согласие — все что нужно, чтобы жизнь оборвалась быстрее, чем донхек опустится до самого основания. — ублюдок, — выплевывает он, задыхаясь в мелодичном стоне, когда пальцы марка, в мозолях от гитарных струн, трут сильнее в надежде заткнуть его грязный рот. под веками пляшут искры, вавилонская блудница в багряном зовет марка в башню из обожженного кирпича, укрепленного битумом. донхек царапает горло, челюсть сводит туманящей голову болью, скрип кровати отдается глухим стуком над головой, ударами гонга резонируя под ключицами. блудница в багряном оборачивается кариной, ее длинная белоснежная шея скрыта угольными локонами, но марку ближе карамель, мед и терпкий привкус смуглой кожи, горчащий под небом. донхек на его члене двигается медленнее, разведенные ноги мелко подрагивают от напряжения и марк давит большим пальцем на сладкую точку, когда хватка на горле становится слабее, зная наверняка — донхеку осталось совсем немного. крест жжет язык, марк сглатывает загустевшую слюну, жмурясь от стреляющего в низ живота тока. с запада надвигается гроза, дышится с трудом, спертый воздух циркулирует из горла в горло, донхек стонет почти криком, а потом приходит пустота. бесконечная белая пустота вокруг и внутри, везде и нигде, будто кожа растворилась вместе с костями и мышцами, оставив на разворошенной постели испачканный донхеком дух. марк заполняет донхека до неприятно вздувшегося живота, капля пота с его носа падает на щеку марка, который запоздало выпускает изо рта крест. мышцы вокруг его члена продолжают судорожно сокращаться в бессознательном желании выдавить из него все до последней капли, как живую воду, которую господь когда-то предлагал умирающей от жажды самарянке. на самарянку донхек смахивал меньше, чем распластанный под ним марк на распятого в казни сына господни. несомненно, донхека мучила жажда, однако была она совершенно иного толка. марк ощущал ее клокочущее рычание затылком, слышал, как с шипением разъедается кожа в месте, где донхек его касался. размеренный стук собственного сердца убаюкивает. марку снится райский сад, похожий на огромный муравейник, по которому в спешке снуют обнаженные до души люди. шелест райских деревьев напоминает смех донхека, марк хмурится, оглядываясь в попытке найти его поблизости. райские птицы щебечут в той же тонально, в которой донхек стонет, умоляет, молит. райское небо опоясано персиковыми облаками и смешивается у горизонта с синевой безликих вод. когда из-под волн показывается серая голова левиафана сон заканчивается. он находит донхека. его тянут вперед за волосы, ухо обжигает хлесткий удар, отдающийся в скулу. марк лениво поднимает веки, все еще не до конца ощущая себя в пространстве, и сталкивается со свирепо блестящими глазами донхека. он зол, но больше расстроен, поэтому онемевшая ладонь сама тянется к румяной скуле. взгляд донхека смягчается, и весь он обмякает, подставляет лицо под грубую ласку, прижимаясь мокрым лбом к его ключице. — если я не убью тебя, — скулит донхек, — мы не сможем сделать антихриста. короткий смешок пузырится в горле, марк заталкивает его в диафрагму, под ребра, устраивая рядом с застарелым чувством вины. иногда ему правда жаль, иногда он правда хочет сказать да. донхек не спешит выпускать из себя обмякший член, марк морщит нос, чувствуя, как остывающая сперма течет по яйцам. запах секса оседает на вспотевшей коже, въедается в смятые простыни, смешиваясь с тонким ароматом парафира. донхек отстраняется и стягивает топ, тот ненужной тряпкой отлетает на пол, к вещам марка, а сам он сглатывает заворочавшийся в глотке голод. на донхека не смотреть сложно, прямо перед носом маячит его грудь, смуглая и по-девичьи мягкая — запретный плод, надкусанный марком тысячи раз. шея донхека длинная, цвета янтарной смолы, марк знает, что на вкус она, как липовый мед и пыльца. донхек ерзает на нем, глядя из-под коротких ресниц и член, вопреки стараниям марка, думающего одновременно об убитых им кроликах, блевотине и глобальной потеплении, твердеет снова, растягивая расслабленные стенки до прежних размеров. тени от цветочных горшков тянутся к кровати, к голой спине донхека, рисуя под лопатками шрамы. — мы можем попробовать снова, — хрипит марк, бросая донхека на кровать. его тень ложится донхеку на грудь и марку чудятся рога, закрученннные золотым сечением у тонких колючиц. член легко скользит по сперме, заталкивая ее глубже. донхек судорожно вдыхает через нос и цепко хватается за плечи. его глаза горят багряным. марк видит в них мессию. — тогда я точно убью тебя, — эхом отскакивает от белоснежных стен, от висящего над кроватью распятия, от голой спины марка. марк смеется, протаскивая его вверх по простыни. конечно, думает он, конечно ты меня убьешь.