На середине пути

Ночь опустилась на землю, прикрыв небо чёрной скатертью, торжественно сервируя его ватой тяжёлых серых облаков. Воздух здесь казался чище, душа раскрывалась от того простора, что окружал человеческие тела. Каменная дорога простиралось через сухое поле. Они были слишком далеко от места, откуда выехали, чтобы думать о прошлом, и слишком не скоро доберутся туда, куда держат путь, чтобы мыслить о будущем. Они застряли в настоящем, что оказалось дороже всего. Модест стоял, спиной облокачиваясь на прохладный корпус машины. Кирилл был напротив, вдыхал никотин, на который недавно Марсель его подсадил. Исаев ни в чём не винит товарища, что дал множество дельных советов, просто, видимо, сам он слишком слаб, чтобы вынести всё происходящие вокруг. Кирилл считал, что сигареты алкоголя добрее. Состояния вечного полусна и тоски больше не проследовали его, а когда противный запах и вкус оседали на губах, невозможное спокойствие ложилось на плечи приятной невесомой шалью. Фиофаненко смотрел в никуда. Там, куда он глядел, была либо бесконечность, либо пустота. Но ни один из этих вариантов не является утешением для тех, у кого есть чёткая цель и желание остаться в живых... и, желательно, счастливыми. Все нераскрытые тайны, от которых они находятся в километрах, все те секреты мироздания, на часть которых то ли судьба, то ли желание навело их, волновали Модеста больше, чем какое-то переменчивое счастье, чем какие-то лишние чувства. Но Кирилл по иному видел мир, и самого Феофаненко ощущал иначе. — Есть ли у нас шанс? Шанс изменить что-то, повлиять на чью-то ошибку. - вопросил Модест, обращаясь словно к той самой бесконечности, к той пустоте пасмурной ночи. — Чисто теоретически, шанс есть. - ответил Кирилл, выдыхая очередной клуб дыма и, потушив сигарету ногой, безжалостно размазал окурок по асфальту, переводя взгляд на Феофаненко. Их диалог снова зашёл в тупик. Никто из них не был сильно разговорчив. Но общей тишине удавалось быть приятной и расслабленной. Она была такой до того момента, пока взгляд Исаева не стал слишком долгим и проницательным. Модест повернул голову в его сторону, голубые глаза того, что в ночи казались тёмно-серыми - под цвет здешних небес, неотрывно глядели ему в лицо, ему на шею, плечи, открытые запястья. Он был уверен, что даже не смотря в глаза Кирилла, он уже утонул в них, они сами его потопили. Феофаненко принял вопрошающий вид, на что Исаев ответил тихо. — Хочу поцеловать тебя. — Но как же Жанна? - Модест сложил на груди руки, покрытые мурашками. Ночь была тёплой, но не настолько, чтобы полностью согреть и тела, и сердца. — Жанна покинула меня, оставив мне свою болезнь. Она стала моей болезнью, а ты... - лекарством от неё. — Она может вернуться, и тогда ты снова ей заболеешь. Модест понял всё ещё давно. Понял по их взглядам, понял по их дыханию, понял по чувству, что возникло между ними с самой первой встречи. У себя в голове он называл это чёрной нитью, проходящей сквозь жизни. — Я полностью здоров и теперь могу сам выбрать, чем я хочу болеть дальше. Даже если ты откажешь, останешься моим препаратом и на какое-то время точно будешь зависимостью. Феофаненко посмотрел тому в глаза с небывалой честностью. Кирилл лишь наслаждался его карими, глубокими зеркалами. Он видел его мурашки и ему хотелось его согреть, он чувствовал внутреннюю борьбу и ему хотелось стать решающим выстрелом, он смотрел на это худое тело, больные крылья, и ему хотелось им овладеть. И пока тишина снова поедала, он не смог воздержаться от искушения. Исаев приблизился, облокотился рукой на холодную металлическую дверцу и поцеловал того, кого успел так полюбить за все прожитые им жизни. Модест отвечал взаимностью, а когда Кирилл позволил себе прижать к себе его тело, углубляя поцелуй, он не смог удержаться от лёгкого приятного стона удивления, и пару перьев плавно приземлились на асфальт. Белые крылья Исаева, спокойно свисающие, сложенные, немного подрагивали. Ему нравилось это мокрое тепло, ему нравится Модест и всё, что было с ним связано. Несколько месяцев назад он казался ещё таким далёким, но уже тогда Исаев поставил цель подобраться ближе, и кажется, он переборщил... Что бы то не значило, сейчас Модест в его руках. И ближайшие несколько минут он не хочет его отпускать. Какой бы скрытый смысл они не искали, какой бы страшной не оказалась тайна их существование, ему было всё равно, ведь то, ради чего он будет жить, прислоняется к нему, сливаясь в страстном поцелуе.