Шуба, лифт и кружева

Дело было вечером, почти ночью. В стенах общежития СНУ горели всего пара окон, выдавая заучившихся студентов, потерявших счет времени или еще кого похуже. Воздух в коридорах был тихим и сонным, пах свежевымытым полом и спокойствием воскресного конца недели. В их аккуратной комнате, освещённой мягким светом настольной лампы, царила атмосфера неспешных посиделок. На низком столике красовались две почти пустые бутылки пива, стопки для соджу и пачка с сушёными кальмарами. Чимин, развалившись на своей кровати с видом Наполеона, планирующего генеральное сражение, размахивал рукой, в которой была зажата стопка. Он был явно на взводе и заряжен одной идеей. — Чонгук, ты же понимаешь, что это беспроигрышный вариант. Это как джекпот, только вместо денег — стадо потенциальных женихов! — провозгласил он, стукнув стопкой о стол для убедительности. Насмотрелся этих своих тиктоков, а Чонгуку теперь страдай! — Беспроигрышный для чего? Для моей будущей коллекции скриншотов криповых сообщений? А если в этот момент кто-то из ребят решит покататься в лифте общаги?! — пробурчал икнув Чонгук, уткнувшись лицом в чистую, пахнущую свежестью подушку, и подскочил с панической мыслью. Он нервно потянулся к своему бокалу. Кажется, он вёл битву не только с Чимином, но и с собственной адекватностью. — Да кто в своем уме из студентов решит ночью в воскресенье шататься по общаге? Але, гараж, сессия на носу, все зубрят как папа Карло! — пытался вразумить его Чимин, так активно жестикулируя, что чуть не опрокинул бутылку. Он говорил громко и убеждённо, как оратор на трибуне. — Ты только представь! Стая альф, как благородные орлы, слетят на этот сочный, дрожащий от холода и предвкушения, стейк! — Чимин взмахнул руками так энергично, что было слышно свист воздуха и звон бокалов. — Ох, представляю! — оживился Чонгук, иронично фыркнув. — Только это будут не орлы, а стая голубей-дебилов с похабными фотками своих «дружков» в моём директе. Я видел это в кошмарных снах. Там такие ракурсы, от которых вымирают бурундучки и вера в человечество. — Он сделал долгий глоток пива, будто пытаясь смыть саму мысль. — Ну, Гуки, ну подумаешь, скинут парочку! Ты что, от одной фотки члена ослепнешь? Статистика говорит, что хотя бы один тебя зацепит! А если кто-то из общаги увидит твой тикток, то стыдиться нечего, у тебя ебать красивое тело! — Чимин говорил с пафосом продавца волшебных эликсиров, подливая ему ещё соджу, словно для куража. — Чимин, статистика показывает, что я после такого окажусь в прошмандовках СНУ! — воскликнул Чонгук, вскакивая и начиная мерить комнату нервными шагами, обходя столик с закусками. — И как иронично, всё ещё буду прошмандовкой без альфы! Я стану живой, дышащей городской и студенческой легендой для посмешища! Меня будут показывать первокурсникам как пример «не надо», а мой тикток станет учебным материалом на курсе «Цифровая этика и личная гигиена». — Если ты не вылезешь из этих своих мешков для картошки, в которых прикидываешься подобием омеги в универе, так и останешься одинокой декорацией для уличных лавочек! — Чимин, ткнув пальцем в груду серой ткани на стуле, вынес вердикт и отхлебнул соджу, будто смывая с языка горечь эстетического поражения друга. — ОНИ УДОБНЫЕ! — это прозвучало как последний клич тонущего человека, цепляющегося за спасательный круг из флиса. Чонгук даже обнял себя за плечи, защищая честь своего бесформенного гардероба. — Чонгук, послушай дядю Чимина, — голос Чимина стал сладким, как сироп, и таким же липким. "Ага, дядю, они вообще-то одногодки!" — промелькнула в голове у Чонгука саркастическая мысль. — Хороший мужик, да чтоб с большим членом и мозгами не найдется по велению колокольчиков — пройди ты мимо него в своей обычной одежде! Он и глазом не моргнёт! Таких самцов надо брать в оборот с козырей! А у тебя пока ни самцов, ни козырей, один сплошной комфорт! Поэтому, чтобы привлечь, так скажем, побольше кандидатов, ты сейчас же выряжаешься и идешь снимать этот злоебучий тикток! — Чимин встал, разыгрывая целую театральную постановку с шагами по комнате и выразительными взмахами рук. — Ни за что! Я лучше умру в одиночестве, но с достоинством и в удобных штанах! — Чонгук откинулся на стену спиной, принимая позу мученика, приговорённого к вечному комфорту. — Ебался в последний раз когда нормально? — Чимин выпустил эту фразу с ледяной, хирургической точностью, глядя прямо в душу Чонгука через призму двух стопок соджу. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильника. Чонгук поник. Он медленно допил остатки пива, поставил бокал со слишком громким, на его взгляд, стуком. — Бля… Какой кошмар… — проныл Чонгук, уже без прежнего огня и шатающейся походкой направился в сторону своего шкафа — этой массивной плиты из ДСП, хранившей его раздвоение личности. Потому что да, Чимин был прав. Чёртов психолог-любитель был прав. Секс у него был последний раз три месяца назад с каким-то альфой с курса по английскому, который всё время говорил о криптовалюте и пах как дешёвый автомобильный освежитель «Морской бриз», купленный в ближайшем круглосуточном. А вот нормальный секс, чтоб прям до звёздочек, чтоб господи… Чонгук даже не помнил. Последний раз, наверное, когда в моде были узкие джинсы и наивные надежды, а не широкие карго и здоровый пофигизм. Ну а кто виноват? Сессия, учеба, этот вечный цейтнот между лекциями, библиотекой и желанием просто рухнуть лицом в подушку. Альфу днём с огнём не сыщешь. Нормального альфу! Не того, что считает пикап-тренинги высшей философией, а грязные носки, сваленные в углу, — элементом домашнего уюта и бунтарства против системы. Среди студентов — одни утырки, помешанные на донатах в стримах, да маменькины сыночки, которые звонят домой, если носки сами не отстирываются. А те редкие экземпляры, кто хотя бы внешне подходят под категорию «вменяемый» и не были замечены Чонгуком в сомнительных мемах про омег, — так они будто с другой планеты и вряд ли посмотрят в сторону того, кто ходит в одних мешках. Но мама Чонгука не для всех растила! Он вообще-то красивый, черт возьми, всё на своих местах — это подтвердил бы даже суровый терапевт в поликлинике! Просто этот бриллиант, как язвительно заметил Чимин, упорно предпочитал прятаться в упаковке из-под картофеля. А такого альфу, чтоб еще и навсегда, по гроб и навеки, так вообще в природе, кажется, не водится! Сплошные потрахушки, соревнующиеся в количестве завоеванных омег, а надо бы — в количестве баллов на сессии и умении заказывать пиццу без истерики. Да, Чонгук романтик, не привык он в эти ваши скоростные флирты играть, он принца на белом коне ждет. Но принц что-то не спешит, GPS, видимо, сломался, а ебаться-то хочется уже сейчас, до дрожи в коленках. Что ж делать-то, спрашивается? Ждать чуда, освещённого неоном вывески «Круглосуточно»? — Увидит кто-нибудь, и меня выселят к чертям собачьим за аморалку, да что там выселят, Я САМ СЪЕДУ! — бормотал он, копаясь в шкафу. — И умру от стыда на одинокой лавочке в парке имени Неосуществившихся Надежд, и вороны будут клевать моё бренное тело, а в кармане так и останется телефон с этим позорным тиктоком на автовоспроизведении… Да, он довольно драматичный, но в его положении это нормально. На самом деле Чонгук любил не только удобную одежду. А ещё и сексуальную! Это был его ма-а-а-аленький, тщательно охраняемый секретик. О нём знал только Чимин, и то — случайно, открывший его «Ящик Пандоры» во время Великой Стирки прошлой осенью. Вы вообще знаете как возбуждает тот факт, что когда ты идешь такой по улице в своей броне из флиса и денима, неприступный и унылый, а под этим камуфляжем бедра приятно стягивают кожаные ремешки портупеи, и член трётся ненавязчиво о дорогое, мягко натирающее кружево? Это была его маленькая извращённая тайна. Его личный протест против серости. С тяжёлым вздохом обречённого мученика, но уже с едва уловимым огоньком пьяного азарта в глазах, он потянул руку не к очередному удобному худи, а к тому самому, красивому комплекту — красному с кружевами и той самой предательской портупеей. Рядом висела черная шуба, тяжёлая и шикарная, как обещание другой жизни. Была, не была. Хотя бы ради призрачного шанса, что в том самом «стаде» окажется хоть один экземпляр, который не станет фотографировать своё достоинство на фоне микроволновки в общей кухне. Ну или хотя бы просто трахнет его хорошо, без философских лекций о крипте. Но это, — с горькой усмешкой подумал Чонгук, натягивая шелковистую ткань, — он уже совсем размечтался. «Ну что ж, — мысленно вздохнул Чонгук, смотря на себя в зеркало шкафа. — Раз принц явно заблудился, может, хотя бы конь с трезвыми взглядами на жизнь и хорошими руками откликнется». Не смотря на потирающего ручки Чимина, который напоминал продюсера низкобюджетного порно, Чонгук покрепче запахивает свою шубу, ощущая её вес как доспехи гладиатора, идущего на арену. На ноги он с внутренним стоном обувает свои тесно облегающие ботфорты — красивые, но такие, будто их создавали для пыток, а не для ходьбы. Господи, помилуй, да он же самая натуральная прошмандовка. Взгляни кто — подумает, что парень с работы на трассе идет, где платят не деньгами, а проблемами с самооценкой. С другой стороны, профессия ведь уважаемая, старинная. Основа экономики древних времён. Видела бы его мама сейчас… Хотя… Она бы наверняка сказала, что он выглядит чертовски секси, а потом дала бы пенделя за то, что внуков до сих пор нет. Её логика была неумолима, как удар тапком. Зависнув на пороге комнаты в нерешительности, он очнулся и стремительно зашагал назад, к их маленькому закусочному столу. Рука потянулась не к банке пива, а прямиком к бутылке соджу. На трезвую голову такой подвиг не совершить, а он, как выяснилось, был недостаточно пьян для уровня позора, который задумал. Сделав несколько глубоких обжигающих глотков и, почти осушив полупустую бутылку, он с новыми силами подошёл к зеркалу, мимо молча наблюдавшего за ним Чимина, чьё лицо теперь выражало неподдельный интерес и дикую гордость. В отражении на него смотрел паренёк с поплывшим от алкоголя и отчаяния взглядом. Губы были красные от нервного покусывания, а тушь слегка размазалась от недавних завываний в подушку. Прошмандовка, чёрт возьми. Самая настоящая. Но зато какая! — Чёрт, не был бы я омегой, уже бы вдул тебе, Чонгуки! — отвиснув, с одобрительным свистом пробормотал Чимин. — Прошмандовка… — мрачно констатировал Чонгук, глядя на своё альтер-эго. — Зато какая, блять! — парировал Чимин, словно рекламируя эксклюзивный товар. Пиздец. Глубоко выдохнув воздух, пахнущий дешёвым алкоголем и тяжелой судьбой, он выглянул из комнаты, нервно оглядывая пустой, освещённый тусклыми лампами коридор. Никого. — Эй, эскортница на минималках, телефон не забудь! — ехидно прошептал Чимин, протягивая аппарат. — Иди ты в жопу, исчадье ада и плохого влияния! — выхватив телефон из его рук, Чонгук рванул к лифту, ботфорты гулко стучали по кафелю. — Если я не вернусь через полчаса, начинай собирать вещички! Нас вероятно переселят в отделение полиции! Вокруг правда никого не было. Общага спала, убаюканная воскресной ночью. Ладно, он просто быстро, как партизан, запишет этот злосчастный тикток в лифте и стремглав вернётся в комнату. А потом в безопасности, под одеялом, он ещё сто лет будет думать, выкладывать это творение или похоронить его в глубинах памяти телефона. Нажав на кнопку вызова лифта липким от нервозности пальцем, он начал мысленно молиться всем известным и неизвестным богам. «Пустой, пожалуйста, пусть будет пустой. Никаких соседей с лапшой, никаких пар с сорванного свидания, никаких бодрых спортсменов…» Двери с мягким шуршанием разъехались. Боже правый, его услышали! Лифт был пуст, сияя стерильным светом и холодным блеском зеркальных стен. Прямо как сцена для его личного позора. Заскочив внутрь и едва не поскользнувшись на начищенном до блеска полу, Чонгук лихорадочно осмотрелся. Да, телефон можно закрепить на поручне. Гениально и удобно. Осталось только включить запись, сделать пару томных взглядов, и сбежать обратно в комнату. Едва двери за его спиной с мягким, фатальным *ш-ш-ш* закрылись, кабина внезапно ожила и плавно тронулась вниз. Твою мать. Уже?! 9… 8… 7… Панически вцепившись в полы шубы, Чонгук закутался в неё так сильно, что превратился в подозрительный, дрожащий норковый кокон. Он скрестил руки на груди — на всякий случай, чтобы ни одна деталь кружев не выскочила наружу. Цифры на табло менялись с издевательской неторопливостью. Боже, кто, чёрт возьми, вызвал лифт в такой час? Неужели нельзя было пройтись пешком, как подобает нормальным неозабоченным студентам?! 7… 6… 5… Цзинь! Кабина с лёгким, но предательским толчком остановилась. Двери разъехались. Чонгук вжался в угол, опустив взгляд в собственные ботфорты и зажмурившись так, будто силой мысли пытался раствориться в воздухе или стать частью лифтового декора. Вот он, пик карьеры. Абсолютное дно. Позор, от которого сгорают вселенные. В кабину кто-то шагнул , наполнив маленькое пространство теплом чужого тела и… густым обволакивающим ароматом. Ноздри уловили сладковатый пряный запах ликёра. Такого, что пахнет дорогим баром, плохими решениями и утраченной невинностью. Скосив взгляд, он увидел напротив чьи-то ноги в дорогих, идеально чистых кроссовках. Блядство. Блядство. Только не альфа. Только не сейчас. — Вам на какой? — раздался прямо перед ним низкий, немного прокуренный голос. Он был бархатистым и хрипловатым, с ленивой, расслабленной ноткой человека, которому на всё плевать с высокой колокольни. От его звука по спине Чонгука пробежал электрический разряд мурашек, смешанных с ужасом. Этот тембр звучал дьявольски знакомо. Где-то он его уже слышал… В коридоре? В общаге на шумной вечеринке, которую комендантша пыталась закрыть? О, нет… Не поднимай голову. Не поднимай. Ты — невидимка. Ты — тень. У этого цирка не должно быть свидетелей, особенно с таким, чёрт побери, голосом! — завопило в его голове, пока он пялился в шнуровку на чужих кроссовках, чувствуя, как краснеет всё его тело, от кончиков ушей до пят, скрытых в ботфортах. — Эй, с тобой всё в порядке? — кажется, неожиданный гость начал проявлять к нему несанкционированную обеспокоенность. Вот чёрт. Просто отстань. Растворись в воздухе. Превратись в пятно на стене. Какой же унизительный, беспрецедентный позор. — Эй, ты пьян что ли? — Девятый! — пискнув голосом, который больше подошёл бы затравленной мыши, чем человеку, Чонгук вжался в стену так сильно, будто пытался просочиться через неё в соседнюю шахту лифта. Куда уж больше. — Окей, милашка. Девятый так девятый, — прозвучало в ответ, и в этом низком голосе послышалась едва уловимая ленивая усмешка — такая, от которой у нормальных омег, наверное, подкашиваются колени, а Чонгуку захотелось провалиться сквозь землю прямо на первый этаж. Господи, какой же он конченый дебил. Кто в здравом уме, спасаясь от позора, выдаёт свой реальный этаж?! Придурок. Полный придурок, Чонгук. Готовь чемодан, выпуск «Прошмандовки СНУ» выйдет завтра с твоим портретом на обложке. Время растянулось бесконечно. Чонгук чувствовал прожигающий взгляд на себе. Его неожиданный и от этого ещё более жуткий попутчик не сводил с него глаз. Вернее, он изучал его — методично с ног до головы, медленным оценивающим взглядом, от которого по коже ползли мурашки. Судя по звуку втягиваемого воздуха, ноздри парня во всю смаковали его аромат. Чонгук почувствовал себя лабораторным образцом под микроскопом хищного, но любопытствующего учёного. «Вкусно. Откуда, черт возьми, Чонгук возвращается в таком виде и в такой час?» — пронеслось в голове у альфы. Разумеется, он его узнал. Этого милашку, который вечно мелькал в университетских коридорах — не намеренно, просто так звезды сошлись. А нос у Тэхена был чутким, как у ищейки, даже когда он с утра, проспав первую пару из-за стажировки, вваливался в аудиторию с нахальной улыбкой. И сейчас он улавливал сладкий, с горьковатой ноткой стресса запах вишни. Пьяняще вкусно. И то, что он сейчас видел — смущённый комочек в роскошной шубе, из-под которой виднелись намертво сжатые в ботфортах ноги, — тоже было чертовски… аппетитно. На грани дерзкого, вызывающего разврата. «Как такой тихий, скромный с виду омега вообще согласился надеть эти чёртовы ботфорты и эту блядскую, до мозга костей соблазнительную шубку?» — с лёгким, почти профессиональным интересом подумал Тэхен. «Чёрт, я бы пожал руку тому человеку, который его на это сподвиг. Или не пожал. Пожалуй, не пожал. Слишком вкусно для чужих глаз». Альфа внутри него, вечно голодный и вечно не при делах, медленно потянулся и пришёл в состояние полной, сконцентрированной боевой готовности. Он давно, очень давно точил клыки на эту самую, такую близкую и такую нервно дрожащую, шейку. Вкусно. До мурашек. Лифт с мягким дзынь остановился, а вместе с ним и сердце в груди у Чонгука, а потом грохнулось куда-то в сапоги. На табло горело: «8 этаж». Проклятый восьмой, не девятый. Этот индивид живет под ним, черт возьми. Альфа напротив тяжело, почти смачно вздохнул напоследок — будто намеренно втягивая в себя воздух, пропитанный его паникой и запахом вишни, — и неспешным, вразвалочку шагом вышел в коридор. Казалось, напряжение, сковавшее Чонгука, было чем-то физическим, невидимым каркасом, который вот-вот треснет. Он убьёт Чимина. Медленно, мучительно и с особой жестокостью. А потом удалит этот грёбаный тикток. И себе, и ему! Навсегда вычеркнет из жизни саму возможность таких сценариев! В нос ещё секунду бил шлейф — тёплый, с оттенком того самого ликёра, вишневого табака и чего-то неуловимо знакомого… Кто же это был? Мозг Чонгука, уже измотанный до предела, устроил внутри очередную гражданскую войну. Одна его часть истерично требовала: «Узнай! Опознай врага!» Другая, более мудрая и трусливая, уговаривала: «Забудь. Не копай. Не знаешь — и спится спокойнее. А то будешь потом в столовой глаза отводить, краснеть и вспоминать этот момент в 4K-качестве каждую ночь». Победила вторая. Спать-то хочется. Иногда. Он резко, с присвистом выдохнул, схватил телефон из кармана и установил его на поручень. Включил запись. Раз уж позориться — то с размахом, до конца, без права на пересъёмку! Видео-то всего несколько секунд… Чонгук оперся бедром о зеркальную стену, с решительным видом человека, идущего на эшафот. Отсчёт на экране медленно пошел, сопровождаясь тиканьем. Он даже не заметил, что лифт, выполнив команду, замер и не едет дальше. Весь его мир сузился до объектива. Он выгнул спину, стараясь придать силуэту томные, сексуальные изгибы, и ожидал заветной цифры один в отсчете. Всё просто: томный взгляд, полуоборот, чуть приоткрыть шубу, блеснуть кружевом, и резко захлопнуть. Раз-два-три! — Цыпа, а ты не хочешь случайно сходить со мной на… Вот же, блядство. Низкий голос, теперь уже без тени сомнения, прозвучал под аккомпанемент снова разъезжающихся дверей лифта. Альфа стоял в проёме, держа дверь рукой, и его взгляд, полный самого искреннего, дикого изумления, скользнул по выгнутой спине, напряжённой позе и полураскрытой шубе. На его губах медленно расползалась улыбка — такая, от которой хочется либо бежать без оглядки, либо немедленно сдаваться в плен. — Ебать… — выдохнул Чонгук, застыв в своей грациозной, тщательно отрепетированной позе в состоянии полного, абсолютного, всепоглощающего аута. Время остановилось, как и его дыхание. Они смотрели друг на друга в гробовой тишине, нарушаемой лишь навязчивым жужжанием ламп дневного света. Чонгук напоминал оленя, не просто ослеплённого фарами, а ещё и застигнутого в процессе исполнения сложного балетного пируэта посреди трассы. Всё ещё зависший в компрометирующей позе, он медленно, с ужасом собирал в пазл черты лица альфы. Тэхен. Блять. Это же ебаный… Ким. Мать его. Тэхен. Мокрый сон всея потока, кафедры и, возможно, всего университета. Главный кошмар всех старост и предмет постоянных вздохов комендантши. Тот самый Тэхен, который появляется на лекциях раз в неделю, сдаёт сессии каким-то чудом (или, по скромному мнению Чонгука, нахальством, что практически одно и то же), но при этом умудряется быть душой любой компании и никогда не бывает в списке худших студентов. Откупается, что ли? Хотя, наверное, запугивает. У него куча друзей. Он часто бывает на общажных вечеринках — не вопреки прогулам, а благодаря им. И, соответственно, регулярно разбивает сердца. И даже не замечает этого. Или делает вид. В общем, очень спорный персонаж, судя по всем собранным о нем слухам. Впрочем, Чонгук всегда считал его красивым. Неприлично, вызывающе красивым. Совершенно категорически не его вариант. Тэхен — это опасная зона, территория плохих решений и утреннего похмелья. Чонгук — это удобные худи и мечты о принце на белом коне. А теперь этот самый Тэхен уставился на его тело. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользил, будто сканируя, не зная, на какой детали остановиться сначала — на выгнутой пояснице, на цепких ремешках, мелькающих под шубой, или на краешке кружевной лямки, предательски выглядывающей на плече. Альфа сглотнул, шумно выдохнул, и шагнул в кабинку. Створки закрылись с тихим, но таким фатальным *ш-ш-ш* прямо у него за спиной. Не долго думая, он протянул руку и нажал на красную кнопку «СТОП». Гул двигателей стих, оставив их в полной, давящей тишине. — Пожалуй, соглашусь, — низкий голос прозвучал настойчиво и чуть хрипло. — Тут действительно только ебать. — Тэхен наконец поднял взгляд с тела на лицо Чонгука. Его ноздри заметно расширились, втягивая феромоны омеги, которые теперь витали в воздухе густым, сладким и паническим облаком. — А я-то думал, мне показалось. А оно вон оно как. — Господи, боже… просто… забудь. Это массовый психоз. Или галлюцинация. Ты перепил, чёрт возьми! — очнувшись, как от удара током, Чонгук отскочил от альфы, прижавшись спиной к холодной стене лифта. От резкого движения его тело ударилось о поручень, и телефон, жалобно звеня, полетел на пол. Альфа же, не теряя ни секунды, сделал шаг вперёд — мягко, но неумолимо, вжимая его в стену. Воздух вокруг стал густым, как сироп. Он полыхал пьянящим коктейлем из запахов — пряного ликёра, вишневого табака, какой-то невообразимой наглости и сладкой, перепуганной вишни от омеги. Это пиздец. Чонгук сжался всем телом, осознавая, что это окончательная точка его позора. Зажмурившись, он опустил голову и ожидал приговора. Шантажа? Издевательств? Слива в общий чат? Какой же беспощадный, циничный кошмар. А ведь Тэхен действительно хорош собой, такие альфы не могут не нравиться. Кому вообще в здравом уме может не понравиться этот а-ля книжный бэдбой, с этой своей ленивой улыбкой и вечно взлохмаченными волосами? Это ходячий секс. Только Чонгук всегда держался подальше. Потому что такие, как Тэхен, не смотрят на таких, как он. Тэхен — это вечеринки, громкая музыка и случайные связи. Чонгук — это тихие пятницы с книжкой и надежда на что-то настоящее. И вот теперь весь такой Тэхен стоит в миллиметре от него, и его взгляд… Взгляд не насмешливый. Не издевательский. Странный. Серьёзный. — Перепил? Цыпа, я алкоголь пью чуть ли не раз в год. — склонившись, прошептал ему на ухо Тэхен. Его голос, низкий и бархатистый, обжёг кожу, а дыхание, пахнущее тем самым ликёром, смешалось с его собственным запахом возбуждённо-испуганной вишни. — Обожаю вишню. Чего-сь?! Неожиданно вздрогнув — и от близости, и от произнесённых слов, и от их абсурдного, сбивающего с толку смысла, — Чонгук резко поднял голову, наконец встретившись с ним взглядом. Перед ним нависал альфа, уперев ладони в стену по обе стороны от его головы, запирая в клетке из собственных рук. И смотрел он взглядом, в котором не было ни капли той ленивой, расслабленной наглости, к которой Чонгук мысленно привык. Этот взгляд был острым, голодным и… сфокусированным. Так смотрят на что-то долгожданное. На цель, которую мысленно преследовали так долго, что уже и не помнят, когда начали. Это был не взгляд случайного свидетеля. Это был взгляд человека, который только что выиграл партию, начатую много ходов назад. Чёрт возьми, Чонгук чувствовал, как его сопротивление тает, как лёд под паяльной лампой. А кто его осудит? Он пьян, напуган до одури и находится в таком стрессе, что его психика вот-вот подаст на него в суд. А перед ним — красивый, чертовски привлекательный и вкусно пахнущий альфа, который, судя по горящему взгляду, готов его не то что сожрать, а проглотить целиком, не поперхнувшись. Даже если этот альфа — абсолютно, катастрофически не его вариант. Он очень сильно хочет трахаться. — Не трясись ты так, цыпа. Я не кусаюсь… — обворожительно, почти невинно обнажив клыки (идеальные и, чёрт, очень острые на вид, интересно есть ли у него привычка кусать омег во время секса, Чонгук надеется что да), проговорил альфа. — Только если очень попросишь. Бляха муха! — О чём ты вообще, чёрт возьми, говоришь? — всё ещё находясь в глубинном шоке, пробормотал омега, чувствуя как его разум мечется между паникой и странным, предательским любопытством. Что делать? Вывернуться и сбежать из этой тёплой, пахнущей опасностью ловушки? Или… остаться? Посмотреть, куда заведёт эта безумная ночь? Ведь как говорил он сам — позориться, так уж до конца. Ну подумаешь, станет очередным сердечком в длинной неофициальной коллекции, которую разбил Ким, мать его, Тэхен. Зато ведь… потрахается (да, Чонгук животное! Но и вы поймите, три месяца это вам не хухры мухры). Возможно, даже очень хорошо. В его сложившейся ситуации это звучало как железный аргумент. Такой альфа не может трахаться плохо, это не по канону. Такой трахает со вкусом. Тэхен склонил голову ещё ниже, оказавшись с ним на одном уровне, так близко, что Чонгук мог разглядеть каждую ресницу. Альфа сделал нарочито медленный показной вдох, как дегустатор, оценивающий аромат дорогого вина, и медленно, смачно облизнул губы. — Чёрт, какой же ты всё-таки вкусный, цыпа, — с придыханием, почти благоговейно пробормотал Тэхен. — Надо было тебя сцапать гораздо раньше. А то всё ходил вокруг да около, как последний… Он осёкся и коротко усмехнулся, словно сказал лишнее. Чего-сь?! В голове у Чонгука что-то щёлкнуло, но связную мысль собрать так и не удалось. Он просто смотрел широко раскрытыми глазами, всё ещё не в силах вымолвить слово. Ходил вокруг да около? Около кого? Около него? Тэхен усмехнулся, заметив этот немой шок. Его взгляд скользнул по замершему лицу омеги, и он наклонился ещё чуть ближе, так что его следующее слово прозвучало как тёплый выдох. Прямо возле губ Чонгука. — Ну что ты так на меня смотришь, а? У меня, знаешь ли, сердечко слабенькое… Гляди, не выдержит от такого безмолвного напора. Кажется, Чонгук бахнулся в обморок. Да, точно. Он резко оказался в параллельной вселенной, где Ким, мать его, Тэхен — главный прогульщик, балагур и вечная головная боль деканата — вдруг флиртует с ним так, будто Чонгук исподтишка подрывает ему рассудок уже продолжительное время. Хотя, какой там обморок. Он просто тихо умер от страха и немедленно попал в ад. Или рай. Сразу и не разберёшь. Какого чёрта, мать её? Воздух, который он наконец вдохнул полной грудью, не заметив, как всё это время практически не дышал, ударил в голову густым, опьяняющим коктейлем. Это была гремучая смесь: пряный, сладкий ликёр, вишневый табак (что принял совершенно другой смысл после сказаных альфой слов), и дикий, не прикрытый теперь ничем, запах самого альфы — манящий, доминантный, настойчивый. Феромоны обрушились на него волной, от которой подкосились колени и затуманилось зрение. Не искушающие — завоёвывающие. Он ощутил, как этот аромат ликёра — тот самый, с полки в баре, который пахнет плохими решениями, — смешивается с чем-то гораздо более глубоким и… неожиданным. Тэхен всё так же стоял перед ним, загораживая своим большим телом весь мир, и его взгляд скользил по лицу омеги, считывая его эмоции. И в этом взгляде читалось что-то такое, отчего у Чонгука внутри всё переворачивалось. Может быть, все не так просто с этим альфой? — Ой-ой, — тихо, с оттенком искреннего беспокойства проговорил Тэхен, заметив, как Чонгук пошатнулся. Его рука, тёплая и уверенная, легла ему на талию поверх шубы, чтобы поддержать. Прикосновение обожгло. — Кажется, моя вина. Я, наверное, переборщил. С запахом. И вообще…не могу сдерживать его рядом с тобой. Переборщил с запахом. Как будто это был какой-то изысканный соус, а не первобытная химическая атака на остатки рассудка омеги. Чонгук попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, беспомощный выдох. — Ну и что мне прикажешь с тобой делать, цыпа? — промурлыкал Тэхен прямо в ухо, низко, тягуче, и его голос прозвучал как обещание чего-то неприличного, запретного и давно желанного. А потом он прикусил мочку. Не больно, а так — обозначая, пробуя на вкус, собственнически. Чонгук вздрогнул так, будто через него пропустили разряд в 220 вольт. Его мозг, который последние минуты напоминал зависший ноутбук с вращающейся радужной палочкой смерти, наконец-то завершил перезагрузку и выдал единственное адекватное, по его мнению, умозаключение: - Ебать. — Вот же ж, цыпа, — Тэхен шумно, почти со свистом выдохнул ему куда-то в висок, и от этого дыхания, горячего и пахнущего ликёром, у Чонгука поехали колени. — Ты такой голодный до этого, да? Альфа запустил свои лапищи в его волосы. Руки у него, надо признать, были охрененные — большие, тёплые, с длинными пальцами, которые сейчас сгребли мягкие пряди в кулак, слегка оттягивая, заставляя запрокинуть голову. Хер с ним, с этим принцем на белом коне, — подумал Чонгук, чувствуя, как внутри закипает возбуждение и недотрах. — По крайней мере, хоть трахнут нормально. А потом я обязательно сбегу. Да. План надёжный, как швейцарские часы. — Хватит болтать, идиотина, — выплюнул он сквозь зубы, которые уже сами собой разжались, пропуская горячее, частое дыхание. Его тело наконец-то вышло из ступора и включило режим самосохранения — то есть, решило, что лучшая защита это нападение, и крепко вцепилось в мужчину. Руки Чонгука упёрлись в широкие плечи, пальцы впились в ткань куртки. Пришлось даже привстать на цыпочки — высокий, чертила, специально, что ли, такую породу вывели, чтобы омеги шею ломали и страдали по ночам? — Какой же ты голодный, — с неподдельным, почти умилённым восхищением протянул Тэхен. — Сердце мне рвёшь, цыпа. Прямо по живому. Неужели никто не удовлетворил такую горячую штучку? И в его голосе промелькнуло что-то странное. Не издевка, нет. Скорее… искреннее недоумение? Возмущение? Как такую красоту обделяли вниманием, вы там все с ума посходили? — Н-нет, — всхлипнул Чонгук, и этот звук вырвался сам, без спроса, выдавая с головой весь тот вакуум внимания, в котором он существовал последние месяцы. — Никто. — Надо это исправлять, цыпа-а-а, — протянул Тэхен, смакуя каждую гласную, будто перекатывал во рту что-то безумно вкусное, и потянул омегу за волосы к себе. Этот жест был собственническим. Не спрашивающим. Уверенным. А потом он впился. Жадно, глубоко, без единого шанса на отступление. Это был не просто поцелуй. Для Чонгука это стало детонацией — взорвалось всё, что копилось месяцами. Вся нерастраченная нежность, весь неистраченный голод, всё это грёбаное одиночество в удобных худи, все ночи, когда он засыпал один и просыпался с той же пустотой в груди. И сейчас это нашло выход. Зубы стукались друг о друга в этой схватке — неловко, по-животному, без капли той нежности, которую Чонгук рисовал в своих мечтах о принце на белом коне. Но сейчас ему плевать. Никаких принцев. Только горячий требовательный рот, только язык, сплетающийся с его языком, только чужие губы, которые брали то, что им явно давно хотели дать. Альфа намертво прижал его к себе — одной рукой вцепившись в волосы, второй обхватив талию. Склонился ниже, вжимая в холодную стену лифта, и не думал отпускать. Чонгук чувствовал каждую мышцу этого тела, прижатого к нему вплотную. Чувствовал, как тяжело дышит Тэхен, как его грудь вздымается в том же бешеном ритме. Руки этого бесстыдника уже шарили по его телу нагло, уверенно, профессионально ощупывая каждый сантиметр в поисках входа в более интересное пространство — под шубой, под кружевом, под кожей, под рёбрами. Чонгук сходил с ума. Его собственные пальцы заметались по сильному альфьему телу, не в силах определиться. Широкие плечи, обтянутые тканью куртки, — сжать, впиться ногтями. Горячая шея — притянуть ближе, вцепиться зубами. Кудрявые волосы — зарыться, намотать на кулак, дёрнуть, заставляя склонить голову и смотреть только на него. Или сразу спуститься ниже, на торс, облапать всё, что дают. Как же сложно. Решайся, мать твою, — орал внутренний голос. Три месяца не ебался, а теперь выбираешь, за какую часть него подержаться? Всё хватай, пока не передумал! Тэхен тем временем оторвался от его губ и упал куда-то в шею. Шумно, жадно втянул носом воздух прямо над пахучей железой, и Чонгук физически ощутил, как альфа буквально пьёт его запах. Вишня. Сладкая, переспелая, паническая. Тэхен выдохнул с рыком — и припал ртом к тому месту, где под кожей пульсировало самое сокровенное. Он начал вылизывать. Смачно, медленно, со знанием дела. Проводил языком — широко, влажно от ключицы до уха. Прикусывал острыми клыками — не больно, а так, чтобы обозначить: моё. Чувствительная кожа горела, и каждый укус отдавался импульсом прямо в низ живота. Из горла Чонгука вырывались всхлипы. Тонкие, скуливые, совершенно неприличные. Он пытался их сдерживать, но Тэхен, сука, будто знал, куда надавить, когда прикусить, когда провести языком особенно медленно, чтобы омега выгнулся дугой и заскулил громче. — Тише, цыпа, — выдохнул альфа куда-то в шею, и его голос был таким низким, таким хриплым, что у Чонгука колени окончательно подогнулись бы, если бы он ими ещё стоял на полу. - Я никуда не убегу. Руки тем временем плавно, но решительно проникли под шубу. Ладони легли на голую талию поверх ремешков — и сомкнулись, взяв в полный, безоговорочный захват. Пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки. Чонгук представил эти синяки — и его повело. Нога сама, повинуясь какому-то древнему инстинкту, закинулась на чужое бедро. Шуба распахнулась окончательно, открывая кружевной красный низ, тугие ботфорты, бледную кожу, контрастирующую с чёрным. Теперь их разделяли только жалкие сантиметры воздуха и пара слоёв одежды. — Блядство, цыпа, — прорычал Тэхен, и в его голосе прорезалось что-то звериное, почти отчаянное. — Ты меня и правда убьёшь. Он сжал бедро — то самое, что так правильно, так идеально легло на него. Пальцы впились в мягкую плоть, сминая кружево. Альфа смотрел на свою руку на теле омеги с таким выражением, будто не верил, что это происходит на самом деле. Будто боялся, что Чонгук сейчас исчезнет, растворится в лифтовом зеркале, оставив его одного с этим безумным голодом. А потом он резко — без предупреждения — опустил ладони ниже. На ягодицы. Чонгук вскрикнул, но Тэхен уже подкинул его, заставляя полностью обвить себя конечностями. Ноги сами сомкнулись на пояснице, лодыжки скрестились в замок. Руки вцепились в шею мёртвой хваткой, ногти, кажется, оставили красные полосы на коже. По кабине лифта пронёсся оглушительный шлепок — влажный, звонкий, неприличный в своей откровенности. — М-м-м, — выдохнул Тэхен прямо ему в губы и тут же проглотил вырвавшийся стон новым поцелуем. Глубоким, почти злым. Собственническим. Как же хорошо. Ягодицы идеально помещались в его ладонях. Тяжёлые, упругие, такие живые. Пальцы сжимались, мяли, изучали, и Чонгук дёргался в этом захвате, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ещё плотнее. Кружево под пальцами Тэхена было влажным — то ли от пота, то ли от того, как сильно тело омеги реагировало на каждое прикосновение. — Идеально, — выдохнул Тэхен куда-то в угол его губ, сжимая сильнее. Пальцы вдавились в мягкую плоть, раздвигая, изучая. — Моя цыпа. Чонгук всхлипнул ему в рот и подался бёдрами навстречу. Он больше не думал о принце, о побеге, о том, что этот альфа — катастрофически не его вариант. Не до того. Всё, что существовало сейчас — горячие ладони на ягодицах, жадный рот на губах и это бешеное, сладкое чувство, когда тебя наконец-то хотят. По-настоящему. Без остатка. — Как же ты течешь, — прошипел Тэхен, уткнувшись лбом в его шею, и голос у него был такой, будто он только что пробежал марафон и теперь пытается отдышаться. Или не добежал. Или бежать уже поздно. Чонгук чувствовал, как вибрация этого низкого, срывающегося голоса проходит сквозь ключицу, спускается по груди и оседает где-то внизу живота липким, тягучим жаром. Альфа пытался справиться с переизбытком эмоций — и, судя по тому, как дрожали его пальцы на ягодицах, получалось у него так себе. — Тэхе-е-н, сделай уже что-нибудь, чёрт возьми! — всхлипнул Чонгук, выгибаясь спиной, потому что альфа нашёл его соски. Через кружево, через этот дурацкий, мокрый от пота и предвкушения топик. Он ласкал их поочерёдно — то обводил языком, то прикусывал, то просто дышал горячо и влажно, от чего кружево натягивалось и тёрло ещё сильнее. Чонгук готов был взорваться. Или закричать. Или вцепиться руками в этот кудрявый затылок и не отпускать, пока не получит своё. — Попроси правильно, цыпа. В голосе Тэхена прорезалась эта его вечно раздражающая, невозможная усмешка. Даже сейчас, с вжатым в стену омегой на руках, с дрожью в пальцах и сбитым дыханием, он умудрялся издеваться. «Мудак. Великолепный, невыносимый и горячий мудак». — Сделай уже что-нибудь правильно, альфа, — зарычал Чонгук, вкладывая в это слово всю свою трёхмесячную фрустрацию. — Правильно — это не языком по кружеву водить и жмякать меня! Правильно — это чтоб я… Он не договорил. Пальцы Тэхена сжали его подбородок — крепко, уверенно, заставляя замолчать и смотреть в глаза. — Я покажу тебе, цыпа, — прорычал Тэхен, и в его голосе не осталось ни следа той ленивой расслабленности, к которой Чонгук привык, наблюдая за ним в университетских коридорах. — Как правильно надо с тобой обращаться. Он сделал паузу, скользнул большим пальцем по нижней губе Чонгука, оттягивая её вниз. — Покажу, чего ты на самом деле достоин. У Чонгука внутри что-то ёкнуло. Не от пошлости — от этой интонации. От того, как это было сказано. Будто не просто обещание секса. Будто обещание чего-то гораздо большего. «Бред. Просто у тебя крыша едет от недотраха. Ему от тебя нужно только одно, не придумывай». — Пока ты только болтаешь, как очередной альфа, — прошипел Чонгук в ответ, и голос его предательски дрогнул. Тэхен усмехнулся — грязно, довольно. И тут же облизал его рот. Не поцеловал, а именно облизал — от подбородка до верхней губы, широко, влажно, оставляя мокрый след. Чонгук дёрнулся, вцепился в его плечи, готовый выдать новую порцию то ли возмущений, то ли стонов, но альфа уже двигался дальше. Он начал опускаться. Чонгук ахнул, вцепившись мёртвой хваткой в его плечи, потому что Тэхен вдруг начал медленно сползать вниз. Не отпуская. Не разжимая пальцев на ягодицах. Он просто сгибал колени, утяжеляя хватку, прижимая омегу к себе ещё плотнее. Спина Чонгука оказалась прижатой к холодному зеркалу. Ноги резко закинули на плечи. С каждым сантиметром, который Тэхен терял в высоте, его бёдра всё тяжелее ложились на широкие плечи. Поручень впился под ягодицы — холодный, неудобный, спасительный. Чонгук почти повис в воздухе, удерживаемый только этим узким металлическим поручнем и руками альфы, которые так и держали его за ягодицы — крепко, собственнически, не давая упасть. — Тэхен… — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, испуганно, будто чужой. — Я здесь, цыпа. Альфа уже стоял на коленях. Чонгук смотрел на него сверху вниз и не верил своим глазам. Этот великолепный мерзавец, горячий и взрывоопасный альфа — стоял сейчас перед ним на коленях в гребаном лифте общежития. Тэхен придвинулся ближе, устраиваясь удобнее, и его горячее дыхание обожгло кружево там, где ткань уже насквозь пропиталась влагой. Красная кнопка «стоп» горела ровным, немигающим светом. Весь мир за пределами этой кабины перестал существовать. — Я же сказал, — Тэхен поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. В его глазах не было ни капли той привычной насмешки. Только голод. Только обещание. И что-то ещё, чего Чонгук боялся назвать даже в мыслях. — Покажу, чего ты на самом деле достоин. — Больше не будешь жаловаться, что я только болтаю, — пообещал он, глядя прямо в глаза, и в его голосе не осталось ни капли усмешки. Только голод. Только обещание. И, кажется, что-то очень похожее на нежность. — Не отвлекайся, — выдохнул он, вцепляясь в кудри мужчины. Пальцы намотали мягкие пряди на кулак, дёрнули, заставляя альфу запрокинуть голову. — Работай давай, Ким. Тэхен оскалился — довольно, сыто, предвкушающе. Как кот, дорвавшийся до сметаны. Его руки — крепкие, наглые, собственнические — до побелевших костяшек сжимали бедра Чонгука, облаченные в кожаную портупею. Пальцы вминались в мягкую плоть сквозь ремни, оставляя обещания синяков на завтра. Губы тем временем начали неторопливое, смачное исследование: язык провёл по горячей коже, зубы подцепили край ремешка, оттянули — и резко отпустили. Шлёп. Ремень со звонким, влажным звуком ударился о бедро, оставляя розовый след. Чонгук дёрнулся и всхлипнул, вцепившись в кудрявую макушку мёртвой хваткой. Альфа выглядел так, будто ему наконец подали его любимое блюдо. И он не собирался торопиться. Он собирался смаковать каждый сантиметр. Чонгук судорожно держался одной рукой за волосы мужчины, наматывая мягкие пряди на кулак и дёргая в такт каждому движению губ. Другой рукой он намертво вцепился в поручень — холодный металл врезался в ладонь, но это было единственное, что удерживало его в вертикальном положении. Ноги, закинутые на плечи Тэхена, уже ничего не чувствовали, кроме вибрации чужого голоса и горячего дыхания. Всё тело висело на этом чёртовом поручне и на руках альфы, которые держали крепче любого троса. Бёдра оказались чудовищно, неприлично чувствительными. Чонгук и сам не знал, что настолько. Каждый мазок широкого, влажного языка — и он вздрагивал, прогибаясь в пояснице. Каждый укус острых клыков — и он вскрикивал, закусывая губу до крови. Каждый шлепок ремешка о разгорячённую кожу — и его бросало в дрожь, отдающуюся пульсацией где-то глубоко внутри. И новая порция вишнёвой смазки стекала по внутренней стороне бедра, делая кружево окончательно мокрым, бесполезным, лишним. Альфа метил его. С особой, пугающей тщательностью. Втирал свой феромон — густой, ликёрно-пряный — прямо в кожу, смешивая с вишнёвым запахом омеги. Кусал, оставлял красные следы, зализывал, кусал снова. Слой за слоем. Метка за меткой. «Завтра я буду за километр вонять этим его грёбаным ликёром, — пронеслось в голове у Чонгука, пока он пытался поймать ртом воздух. — Вся общага будет знать, что меня драли в лифте. Чимин будет ржать. Комендантша вызовет родителей». Тэхен тем временем прикусил особо чувствительное место у самой паховой складки, и Чонгук забыл, о чём думал. «Как же похуй. Мне сейчас так кристаллически, космически, беспросветно похуй на всё это». Пальцы Тэхена добрались до его белья. Чонгук почувствовал, как прохладный воздух коснулся мокрого кружева, а потом альфа чуть приподнял его тело — буквально на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы стянуть мешающую ткань. Бельё сползло по ботфортам и осталось болтаться где-то у щиколоток, за головой альфы. «Как же грязно. Боже, как же грязно и как же… хорошо». Тэхен упёрся носом в паховую складочку — туда, где феромоны концентрировались особенно сильно, где кожа была тоньше всего, где Чонгук сейчас буквально истекал вишнёвым сиропом. Он вдохнул глубоко, шумно, с каким-то звериным, первобытным наслаждением. — М-м-м, — промычал альфа, и от этой вибрации у Чонгука чуть не поехали остатки рассудка. Он постанывал от каждого движения, от каждого вдоха, от каждого прикосновения губ к чувствительной коже. А когда Тэхен вдруг резко, сильно прикусил его у самого основания бедра, Чонгук дёрнулся так, что поручень жалобно скрипнул. Он опустил голову и увидел эту картину: Тэхен, этот великолепный нахальный мерзавец, сидит перед ним на коленях, его кудрявая макушка зажата между бёдер Чонгука, а сам он довольно облизывается, глядя снизу вверх. Не метка. Нет. Но очень, очень близко. — Совсем ополоумел? — прорычал Чонгук, пытаясь вернуть голосу хоть каплю строгости. Получалось плохо. Слишком много всхлипов было в этом «рыке». — Я только начал, цыпа, — ухмыльнулся Тэхен и снова нырнул носом в горячую складку. Его руки сместились ниже к ягодицам, и пальцы собрали смазку, которая текла буквально ручьями. Чонгук судорожно вдохнул, когда почувствовал, как влажные подушечки скользят по напряжённым мышцам, собирая липкий, тягучий сироп. А потом альфа поднёс блестящую от смазки руку к лицу — и медленно, смачно погрузил пальцы в рот. Чонгук застонал. Просто не смог сдержаться. Эта картина — Тэхен, облизывающий его смазку с собственных пальцев, глядя ему прямо в глаза, с этим голодным, ненасытным выражением — добила его окончательно. — Хочу тебя сожрать, цыпа, — выдохнул альфа, вынимая мокрые пальцы изо рта, и тут же, без предупреждения, ближе подтянул омегу к себе. Чонгук почти повис на поручне — теперь его удерживали только одна рука, вцепившаяся в холодный металл, и плечи Тэхена, на которых лежали его задранные ноги. Он был полностью открыт. Полностью беззащитен. Полностью в его власти. И когда горячий широкий язык альфы накрыл его аккуратный, уже давно твёрдый член, Чонгук понял, что окончательно потерял связь с реальностью. Пальцы Тэхена вернулись туда, где всё горело и пульсировало. Они начали кружить вокруг истекающего колечка мышц — то входя на сантиметр, раздвигая тугой вход, то выходя, дразня, мучая, заставляя Чонгука выгибаться и скулить. — Тэхен… пожалуйста… — всхлипнул он при очередном недостаточном, издевательски неполном проникновении. — Пожалуйста… Альфа промычал что-то довольно, отпустил член и переместился ртом туда, где его пальцы выписывали эти пыточные круги. Язык — горячий, настойчивый, жадный — присоединился к пальцам, слизывая вытекающую смазку, дразня чувствительную кожицу, заставляя Чонгука буквально подвывать от каждого движения. Его руки вновь устроились на ягодицах — крепко, фиксируя, не давая дёрнуться или сбежать. А язык — чёртов язык, который, кажется, умел всё — принялся вылизывать его так, будто Чонгук был самым изысканным десертом. «Меня пожирают. Боже, меня буквально пожирают в лифте общежития, и я сейчас кончу от одного только языка». — Ах! — омега со стоном прогнулся в спине, почувствовав больше, гораздо больше внимания на сокращающейся, пульсирующей дырочке. Его пальцы вцепились в кудрявую голову и вжали её сильнее, глубже, требовательнее — себе между ног, на этот проклятый язык, в это безумие. Тэхен в ответ на такие требовательные, такие отчаянные действия вновь укусил его — нежно, но ощутимо прямо у входа. И почувствовал, как Чонгук балансирует на грани. Как его мышцы сжимаются вокруг ничего. Как он готов разбиться о эту волну. Чонгук полноценно, бесповоротно, окончательно сходил с ума. Альфы было так много. Он был везде — под пальцами, впивающимися в ягодицы, на языке, вылизывающем до дрожи, в каждом сантиметре воздуха, которым Чонгук пытался дышать. Феромоны сгустились до состояния тумана, вытеснили из кабины лифта весь кислород, заполнили лёгкие вместо воздуха — густые, сладкие, пьянящие. Бёдра натурально дрожали. Не мелко, не эпизодически — их трясло крупной, неконтролируемой дрожью, как перетянутую струну перед разрывом. Каждое прикосновение губ, каждый укус, каждое движение пальцев внутри отдавалось судорогой, прокатывалось по позвоночнику оголённым проводом. «Обычные действия. Это просто его рот и его пальцы. Это даже не член. Это даже не полноценный секс. А я уже… Господи, что же будет, если он реально начнёт меня трахать?» Мысль мелькнула и утонула в очередной волне удовольствия, потому что Тэхен как раз нашёл тот самый угол, ту самую точку, и Чонгук забыл не только о будущем — он забыл собственное имя. Альфа тем временем полноценно, с чувством, с расстановкой, обедал омегой. Язык работал без остановки — вылизывал, дразнил, проникал, отступал. Пальцы двигались в такт — то медленно, растягивая тугой вход, то быстро, толкаясь прямо в простату, заставляя Чонгука вскрикивать и сжиматься вокруг них. Тэхен чувствовал, как омега балансирует на грани — ещё пара движений, ещё один толчок языком, и эта вишня брызнет спелым, перезрелым соком. — Тэ-хен, я… я сейчас… — Чонгук пытался собрать рассыпающиеся губы в одно внятное предложение, но получалось плохо. Слишком много всхлипов, слишком много сбитого дыхания, слишком много этого проклятого удовольствия. — Давай, цыпа. — Голос Тэхена был низким, хриплым, почти нечеловеческим. — Покажи мне, как ты кончаешь. Пальцы внутри ускорились — жёстко, точно, безжалостно находя простату с каждым толчком. Язык кружил вокруг входа — то исчезая, то возвращаясь, дразня, мучая, подталкивая к краю. Чонгук слетел с катушек. Он резко выгнулся в спине, впечатываясь лопатками в холодное зеркало, и оглушительно, на всю шахту лифта вскрикнул. Бёдра судорожно сжали голову альфы, практически душа — но Тэхену, кажется, это было только в кайф. Он даже не думал отстраняться. Наоборот — продолжил вылизывать, собирая языком каждую каплю выплеснувшегося удовольствия. Сперма тёплыми, густыми толчками стекала по животу Чонгука — всё ещё облачённому в ремешки портупеи, которые теперь казались невыносимо тесными. Взгляд у омеги был абсолютно, кристально пустой. Затуманенный. Не здесь. Он не осознавал, где находится. И кто он. И как его зовут. «Как же… хорошо. Господи, мать твою, как же хорошо». Тэхен тем временем неторопливо, с чувством выполненного долга, вылизал его чувствительную, подрагивающую кожу от остатков смазки и спермы. Провёл языком по внутренней стороне бедра, собирая вишнёвый сироп. Прикусил напоследок — не больно, скорее собственнически, обозначая. И только потом аккуратно, бережно поднялся на ноги, удерживая потерявшего равновесие омегу. — Хей, — голос альфы теперь звучал мягко, обеспокоенно. Он придержал Чонгука за талию, давая опереться, не давая сползти по зеркалу вниз. — Ты в порядке, Чонгук? Вопрос повис в воздухе, густом от феромонов и тишины. Чонгук моргнул раз, другой. Мир медленно и неохотно возвращался на место. Он уткнулся носом в тёплую, надёжную ямочку между шеей и плечом альфы, вдохнул этот сводящий с ума запах ликёра и табака, и пробормотал заплетающимся, счастливым языком: — В полном, альфа. «В полном пиздеце. В полном блаженстве. В полном, абсолютном, беспросветном…» — В полном порядке, — поправил себя Чонгук, но прозвучало это так же неубедительно. Тэхен усмехнулся куда-то в его макушку и поцеловал — легко, почти невесомо, совсем не так, как целовал минуту назад. Омега медленно, но верно возвращался из космоса обратно в лифт общежития СНУ. Шестерёнки в голове со скрежетом проворачивались, цепляясь друг за друга ржавыми зубцами, пока альфа рассеянно, почти ласково гладил его по голове. Чонгук моргнул. Ещё раз. Мир обрёл резкость, звуки перестали быть ватными, а в лёгкие наконец зашёл кислород, не пахнущий исключительно ликёром. «Я в лифте. Я только что кончил. Ким Тэхен, главный прогульщик потока, стоит передо мной и мурлычет как сытый кот». Он сместил взгляд ниже. На джинсы альфы. И обмер. Тёмное, влажное пятно расползалось по джинсовой ткани отчётливое, неприличное, не оставляющее пространства для интерпретаций. «Господи боже. Матерь божья. Этот альфа кончил. Просто от того, что отлизывал мне. Даже член не достал. Даже не трахнул. Просто… лизал. И кончил». Чонгук почувствовал, как его собственный, уже почти успокоившийся организм дёргается в запоздалом ужасе. «Пора бежать. Нет, не бежать — эвакуироваться. Немедленно. Пока он не очнулся и не понял». Медленно. Очень медленно. Аккуратно, как сапёр на минном поле, Чонгук потянул руку за спину альфы — туда, где на панели управления горела спасительная красная кнопка. Тэхен тем временем ослабил бдительность. Он уткнулся носом в шею Чонгука и начал методично, деловито вынюхивать — проверять, достаточно ли его феромона въелось в вишнёвую кожу, хорошо ли он пометил свою добычу. «Болван. Великолепный, самоуверенный, кончивший в штаны болван». — Ты так вкусно пахнешь, цыпа, — выдохнул альфа куда-то в ключицу, и голос у него был абсолютно расслабленный, даже сонный. «Идеально. Довольный кот. Сейчас ты у меня получишь». Резкое движение — и кнопка с тихим, но таким победоносным «дзынь» ушла в панель. Лифт дёрнулся. Двери начали разъезжаться. Чонгук, вложив в этот манёвр всю свою трёхмесячную нерастраченную ловкость, рванул вниз, выхватил с пола телефон, и — выскользнул из объятий альфы, будто рыба, которую пытались удержать голыми руками. — Чонгук?! — Тэхен дёрнулся следом, но омега уже нырнул в щель между разъезжающихся дверей. — Эй, твою мать, Чонгук, стой! Отборный красочный мат ударил в спину, смешиваясь с гулом лифтовой шахты. «Беги, Чонгук, беги, как прошмандовка на утренней зарядке!» Он нёсся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, цепляясь за перила, потому что чёртовы ботфорты были созданы для соблазнения, а не для спринта. Шуба развевалась за спиной, как плащ супергероя, которого уволили за аморалку. Бельё нахально выглядывало из-под полы и норовило окончательно покрасоваться перед всем общежитием. «Господи, только бы никто не вышел. Только бы комендантша спала. Только бы Чимин открыл дверь до того, как меня догонят и убьют. Или трахнут. Или сначала трахнут, а потом убьют». Дверь родной комнаты — святая святых, убежище, бункер — показалась в конце коридора. Чонгук рванул так, будто за ним гналась стая голодных альф. «Хотя, собственно…» Он влетел внутрь, едва не снося дверь с петель, и захлопнул её за спиной с такой силой, что с потолка посыпалась побелка. Чимин, до этого мирно листавший ленту в телефоне, подскочил на кровати, выронил гаджет и уставился на ворвавшееся в комнату чудовище с круглыми, как у совы, глазами. — ГДЕ ТВОИ ТРУСЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! — заорал он, обводя взглядом друга. Картина маслом: Чонгук, прижавшийся спиной к двери и тяжело дышащий. Шуба нараспашку. Портупея на бедрах — единственное, что ещё как-то держится. Ботфорты до колен. Кружевной топик сполз с плеча, оголяя свежий, багровый укус прямо над ключицей. И ни следа трусов. Чонгук сполз по двери вниз, сел на корточки и закрыл лицо руками. — Бля-а-а-адь, — протянул он на одной ноте, утыкаясь лбом в колени. — Какой же… пиздец… Чимин медленно, с благоговейным ужасом, поднял телефон и навёл камеру. — Это для истории, — прошептал он. — Ты меня потом убьёшь, но это того стоит. — Какой нахуй истории! — взвизгнул Чонгук, подскакивая на месте и забывая, что трусов на нём нет. — Чтоб я ещё раз пошёл у тебя на поводу, чертила! Никогда! Чимин уже нарезал круги по комнате, как встревоженная курица, заглядывая то в одну, то в другую сторону. — На тебя напали? Кто? Судя по укусам — животное какое-то? Бешеное? Тебя прививали? Врача вызвать? «Скорую»? Может, в травмпункт? У тебя вон на шее… и на ключице… и тут тоже… Господи, Чонгук, тебя что, собаки драли? — Ага, пёс напал, — выдавил он с горькой, надтреснутой интонацией человека, смирившегося с судьбой. — Зовут Ким, блять, Тэхен. Порода — альфа обыкновенный. Особые приметы — кудри, наглость и джинсы, которые он теперь, наверное, в химчистку понесёт. Чимин замер на полушаге. Переварил. — Оу. — Он моргнул. — То есть… ебать. — Ага, ебать, — эхом отозвался Чонгук. Они смотрели друг на друга целую минуту. В комнате висела такая тишина, что было слышно, как за стеной сосед сверлит стену. Или, может, это у Чонгука в ушах звенело от переизбытка случившегося. А потом их прорвало. Сначала Чимин всхлипнул, пытаясь сдержаться, но смех вырвался наружу противным, захлёбывающимся фырканьем. Чонгук дёрнулся, хотел возмутиться, но вместо этого из его горла вылетело нечто среднее между стоном и истерическим хихиканьем. Они заржали. Громко, безудержно, как два конченых идиота. — Ты… ты хоть поебался? — выдавил Чимин, вытирая выступившие слёзы. — Меня… меня чуть не сожрали, Чимин! — простонал Чонгук между приступами смеха. — Этот неадекват… он на колени в лифте встал! Я думал, такое только в порно бывает! А он реально… и потом… Он не договорил. Потому что в дверь постучали. Не просто постучали — смачно, уверенно, с чувством собственного достоинства и полным отсутствием сомнений, что ему откроют. Тук-тук-тук. Чонгук и Чимин замерли, превратившись в две соляные статуи. Даже дышать перестали. Чимин округлил глаза и беззвучно замотал головой: «Не открывай, не смей, ты труп». — Чонгу-у-уки, — пропели за дверью низким, мурлыкающим голосом. — Ты от меня всё равно не сбежишь. Я теперь знаю, где ты живёшь. Пауза. Шорох. — И у меня, между прочим, твои трусики. Чонгук закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь пол, сквозь фундамент, сквозь ядро планеты и вынырнуть где-нибудь в параллельной вселенной, где нет лифтов, альф и кружевного белья, которое можно забыть на поручне. — ПОШЁЛ НАХУЙ! — рявкнул он в сторону двери, но голос предательски дрогнул. За дверью усмехнулись. Тэхен явно чувствовал себя как рыба в воде. — Не понравилось, значит? — В его тоне слышалась такая неподдельная, наглая уверенность в обратном, что Чонгук покраснел до корней волос. — Молчишь? Вот и правильно. Знаю, что понравилось. Открывай давай. Будем нормально знакомиться. Чай, печеньки, обсуждение твоего побега со сверхзвуковой скоростью. — Не буду я с тобой знакомиться! — выкрикнул Чонгук, вцепляясь в собственную шубу, как в спасательный круг. — Почему это? — раздалось два одновременных голоса. Один — за дверью, с ленивым недоумением. Второй — прямо над ухом от Чимина, который смотрел на него с выражением лица «ты вообще больной, такого альфу прогонять?». Чонгук заметался. В голову лезли самые идиотские, отчаянные аргументы. — Ты… двоечник! — выпалил он первое, что пришло в голову. За дверью повисла пауза. Чимин замер с открытым ртом. — С хера ли? — Голос Тэхена звучал так, будто ему только что сообщили, что земля плоская. — Я, блин, нормально учусь. У меня по профильным четвёрки, между прочим. Даже пятёрки есть. — Ты безответственный! — Чонгук уже не мог остановиться. — И вообще бабник! У тебя каждый день новый омега! — Это кто тебе такое сказал? — В голосе Тэхена прорезались нотки искреннего возмущения. — Я вообще-то… Слушай, открой дверь, я тебе лично объясню, какой я бабник. Чимин ткнул Чонгука в бок и зашипел прямо в ухо: — Ты чё несёшь? Он же реально обидится! Открывай давай, пока он дверь ломать не начал! За дверью раздался тяжелый вздох человека, чьё терпение испытывают совершенно несправедливо. — Чонгук, — голос Тэхена вдруг стал тише, серьёзнее. Без тени той ленивой усмешки, к которой Чонгук уже привык. — Я три месяца вокруг тебя ходил. Три. Месяца. Все думал, как к тебе, такому сладкому подобраться. А сегодня ты в лифте в этой шубе… Я не знаю, на кой чёрт ты это надел, но я тебя теперь просто так не отпущу. Чонгук замер. Чимин замер. Даже лампочка в комнате, кажется, замерла, испуганно моргнув на прощание. — Ты… — Чонгук сглотнул. В горле пересохло так, будто он весь ликёр Тэхена выпил. — Ты чего несёшь? — Истину, — просто ответил Тэхен, и в этом слове было столько веса, что дверь, кажется, прогнулась внутрь. — А теперь открывай, цыпа. Мне тебе ещё трусики вернуть надо. И познакомиться нормально. И, может быть, извиниться за то, что кончил в штаны как пятнадцатилетний. Чимин беззвучно, одними губами, произнёс: «ОН КОНЧИЛ В ШТАНЫ?!» Чонгук зажмурился. Ему хотелось умереть. Прямо сейчас. Прямо здесь. Красиво, драматично, чтобы Чимин заплакал и рассказал на его поминках, каким замечательным омегой был Чонгук, пока не встретил альфу, который кончает в штаны. «Господи, ну почему у меня всё так сложно?» — Знакомиться будем нормально? — Голос Чонгука прозвучал глухо, уткнутый в колени. — Будем, — выдохнул Тэхен. И в этом выдохе слышалось такое облегчение, будто ему только что пообещали прощение всех грехов. Чонгук поднял голову. Посмотрел на дверь. Потом на Чимина, который уже прижимал телефон к груди как священную реликвию. — Ну тогда расчехляй свой гардероб, цыпа, — в голосе Тэхена снова прорезалась та самая тёплая, наглая усмешка, но теперь она звучала иначе. Не издевательски. Почти… ласково. — Пойдём накормлю тебя, что ли. Только, блин, поскромнее наряд давай. А то я вместо того, чтобы обаять тебя, начну кидаться на каждого встречного альфу. Чонгук фыркнул. Получилось похоже на всхлип. — Придурок. — Жду тебя внизу, цыпа. — Шаги за дверью стали удаляться, но на полпути остановились. — И, Чонгук? — Что? — Трусики я тебе не отдам. Послышались удаляющиеся шаги по коридору. В комнате повисла тишина. Чимин смотрел на Чонгука круглыми глазами, в которых плясали черти. — Ты только что… — начал он. — Он только что… Вы только что… — Не начинай, — простонал Чонгук, зарываясь лицом в шубу. — Мне ещё одеваться. И выходить. И смотреть ему в глаза. — В глаза, — эхом повторил Чимин. — Ага. А потом, наверное, не только в глаза. Чонгук запустил в него ботфортом. Промахнулся. — Боже, какой же ты неловкий, — Чимин покачал головой, но в его голосе сквозило неподдельное умиление. — Ладно, давай искать тебе «поскромнее наряд». Хотя, зная твой гардероб, скромнее твоих обычных мешков только твои похоронные костюмы. — Я ненавижу тебя. — Ага. И Тэхена тоже ненавидишь, я слышал. Прямо всем сердцем. Чонгук промолчал. Потому что врать Чимину было бесполезно, а признаваться — страшно. «Три месяца. Три месяца он на меня смотрел. А я даже не заметил». Он поднялся с пола, на ходу поправляя сползшую портупею. В зеркале напротив отражался омега с размазанной тушью, искусанной шеей и совершенно потерянным выражением лица. «И что мне теперь с этим делать?» Внизу на улице ждал альфа, который три месяца не решался подойти. Чонгук глубоко вздохнул и открыл шкаф. «Поскромнее так поскромнее. Надеюсь, у меня осталось что-то без кружев». — Чимин? — М? — Если я сейчас надену свои старые удобные джинсы и худи — я буду предателем? Чимин посмотрел на него с выражением умудрённого старца. — Ты будешь идиотом, если наденешь на свидание с альфой, который три месяца на тебя облизывался взглядом, мешок из-под картошки. Но выбирать тебе. Чонгук вздохнул. «Принц на белом коне, блин. Получил кудрявого мерзавца в джинсах с мокрым пятном». Он потянулся к вешалке с чёрным обтягивающим свитером. P.S. Тэхен оказался не болваном, а очень даже нормальным альфой. И член у него хороший, об омегах плохо не отзывается. Да и вообще, не прогульщик, а на свободном посещении из-за стажировки в хорошей фирме. В общем, то что надо. Ну и член хороший.