Виварий

Вроде бы все заканчивается, но такое чувство, будто они все застряли на том же месте. Крис яростно рвется во все вылазки на оставшиеся базы Tricell, все отказываясь верить, что Вескер умер по-настоящему. Шева не понимает этого, но принимает – два раза этот выродок уже прикинулся мертвым, веский повод для паранойи. Пусть и чрезмерный – она сама видела, как лава сожрала его. После такого не выживают. Крис только упорно твердит о том, что в лаве человек не проживет и секунды, и может Вескер смог в очередной раз обманул смерть. Он сгорал заживо там добрую минуту, прежде чем пойти ко дну от взрыва, что мешает ему вылезти в другом месте? И бесконечно собирает все полицейские рапорты, ища хоть какой-то след. Сперва Шева отговаривает его от этого бесполезного занятия, хватит, кругом полно маджини, полно подозрительных случаев, остановись, ты потратишь все силы сейчас, и их может не оказаться в нужный момент. Доходит до того, что приходится забирать у него ноутбук и принудительно накрывать одеялом, как птицу – может, в темноте и уснет. Крис слишком упертый – его не переспоришь. И даже под одеялом он бесконечно ищет информацию на телефоне, прорываясь через дебри чуждых ему арабского и африкаанс с помощью переводчика. В конце концов Шева просто плюет и не мешает ему заниматься саморазрушением – ты не спасешь человека, если он сам того не хочет. Если хочет думать, что Вескер стал местным аналогом Росомахи из комиксов и может воскреснуть из частички кожи, то пусть думает. Не переубедишь – Крис никого не слушает, кроме самого себя. А у нее достаточно и своих проблем – одно дело видеть биологическое оружие издалека, только далекое эхо его действий, вроде маджини или смерти рядовых сотрудников на фабриках, но совсем другое дело – так близко. Это как ядерный взрыв – до этого Шева видела только последствия, а сейчас оказалась в самом эпицентре. Душу, конечно, греет то, что они спасли мир, но она все же не может это переварить. Осознать, что нет больше никакой важности уже ставших рядовыми сделок, после которых вымирает пара деревень. Подковерные игры куда страшнее – что было бы, если бы они – случайно, по своей сути! – не распутали такой клубок? В ее досье красуется метка о ПТСР, но сама Шева в нее верить отказывается. У нее нет ощущений возвращения в прошлое и триггеров, ей просто страшно за то, что она может не знать. Что может не знать руководство BSAA, что может произойти, пока она спит, ест или читает книгу. Ее подруга была на свидании, когда мир чуть не рухнул – и это понимание отравляет Шеву. Что можно просто жить, и все разрушится, пока ты пьешь вино и смеешься над чужой шуткой. Незаметно для тебя. И даже невозможно будет как-то повлиять, качнуть чашу весов в свою сторону. Она старается беречь силы, говорить себе о том, что мир непредсказуем и она не может контролировать решения и поступки других людей. Старается жить, хоть и потеряв вкус к жизни – вся еда кажется пресной, а срыв очередных сделок кажется незначительной рутиной. Мелочью. Когда это сотни чужих жизней стали мелочью? Еще месяц назад она бы влепила себе пощечину за одну только мысль об этом, а теперь живет с комплексом Супермена. Хуже всех приходится Джилл, которую просто заперли в госпитале, несмотря на все протесты. Она здорова – физиологически здорова – но с ней глубоко что-то не так. Доктора прикрываются словами о вирусе в ее теле, не говорят ничего толкового и правдивого, держат, как виварскую крысу – будто Джилл мало времени провела в заточении. Сперва Шева навещает ее вместе с Крисом, тактично уходя через полчаса-час – им есть о чем поговорить без нее. А потом как-то само собой получается, что она проводит все больше времени с Джилл – говорить с той, кто понимает твою боль, делает ее легче. Дает силы бороться, напоминает о том, что каждая жизнь ценна, и что те люди в деревнях, чаще всего страдающие от биологического оружия, тоже спокойно занимаются своими делами, прежде чем на их порог приходит беда. Нет мелочей. С Крисом об этом поговорить не получается – он падает в гиперфиксацию, не замечая ничего дальше рапортов и новостей. А Джилл – совсем другая. С женщинами всегда так. Другой уровень понимания и учтивости, уважения и поддержки. В конце концов, Шева приходит к ней без Криса. Просто так, без причины, принеся пакет сладких апельсинов – на больничных харчах быстро не поправишься. А тут и витамины, и вкусно. – Спасибо, – Джилл искренне улыбается ей, тут же начинает чистить апельсин. Брызгает на пальцы и футболку, но ей все равно – апельсин действительно сочный и одуряще пахнет вкусом и солнцем. Уж что-что, а Шева выбирать фрукты научилась за свои годы – доверишь кому-то еще, и притащат водянистую кислую хрень, которую только свиньям скармливать. Сама она выбирает тщательно, взвешивая каждый фрукт на руке и ища изъяны – никто больше из ее знакомых не тратит на это столько времени. – Пожалуйста, – Шева аккуратно присаживается на край ее заправленной постели. В ней Джилл вообще не бывает – как не зайдешь, она делает разминку, будто боится потерять форму и расслабиться. Она всегда наготове и рвется в бой, шумно ругается со всеми докторами, требуя ее выпустить и допустить к делам. Не сдается, слушая пустые отговорки заражением, и спорит еще громче. Ее бы энергию и в нужное русло, а не давать застаиваться в тесных больничных застенках. – Как твой день? – Весело, – Шева улыбается, – Отлавливаем маджини по всем окрестным деревням. Радиус их распространения просто огромен, как и количество, но мы не сдаемся. Если не мы, то кто? – Я, когда меня выпустят. – А пока я прикрою. Отдыхайте, агент Валентайн, набирайтесь сил. – Их у меня через край. Сама видишь, – Джилл горестно вздыхает, закидывая дольку апельсина себе в рот, – Может, ты в курсе, почему меня тут держат? – Не говорят, – Шева качает головой, – Впаривают тут же хрень, что и тебе. – Уроды. – Еще какие. У нас не хватает рук, а они все паникуют. BSAA пришлось даже подключить полицию, веришь? Это настолько нереально, что даже в голове не укладывается. – Я, вообще-то, тоже из полиции. Правильно делают, что обращаются – чем больше информированы гражданские, тем меньше будет жертв. – Не согласна. Представь, ты спокойно себе живешь, просыпаешься и идешь работать на рынок, весь день перебираешь персики и арбузы, разговариваешь с такими же людьми, как и ты, приходишь домой к вечеру, готовишь ужин, прибираешься и ложишься спать – рядовому жителю Африки жить некогда. И тут государство тебя ошарашивает новостями о некой эпидемии и советует держаться дома. Конечно, никто сидеть дома не будет – здесь не поработал день и сдох от голода на следующий, это тебе не США. И все только и говорят, что об этом, развивают теории заговора и разгоняют общую тревожность. Это бомба замедленного действия, Джилл, и она рванет так, что мало нам всем не покажется. А у копов все так же есть семьи, а у семей – друзья, у друзей – еще друзья, и так далее. Нельзя выпускать эту информацию дальше BSAA. Джилл слушает, не перебивает – только улыбается совсем горько. – Говоришь, совсем как они, – взглядом указывает в потолок, явно имея в виду руководство, – Ты же с курсе, что произошло в Раккуне? – В общих чертах. – Я все еще думаю, что жертв могло быть намного меньше, если бы людей предупредили заранее. Тут, конечно, не угадаешь с такими эпидемиями, но… Я не могу перестать об этом думать. Что, если бы я могла сделать больше, чем сделала? Что, если бы информация распространилась вовремя, а не когда все уже полетело к чертям? Что, если бы люди знали, что за монстр у них под боком захватил весь город? Знали бы о том, что мы видели? Шева аккуратно касается ее ладони, слегка липкой от апельсинового сока. Яркая оранжевая корка на колене Джилл смотрится почти ирреально – будто осколок другого мира, не состоящего из стерильного больничного цвета и ожидания. – Ты сделала столько, сколько могла. И без тебя точно было бы хуже. И ваши полицейские тоже сделали столько, сколько могли. К таким катастрофам не приготовишься. Затем мы и нужны. – Да, – Джилл переворачивает ладонь, мягко сжимает пальцы Шевы, – Нужны. Но молчать о происходящем нельзя. Молчание и позволяет делать корпорациям то, что они делают. – Ты рассуждаешь, как типичная американка. У вас выше уровень жизни, вы можете позволить себе беспокоиться о чем-то, кроме базовых потребностей. Ты знаешь историю о авокадо? – Нет, – Джилл удивленно смотрит на нее, – Причем тут авокадо? – Это довольно показательная история о разнице уровня жизни. В какой-то момент спрос на авокадо стал настолько большим, что его стало выгодно выращивать исключительно на экспорт. В том же Киджуджу никто не может позволить купить себе авокадо, представляешь? Эти же люди выращивают их, но не зарабатывают достаточно для покупки. И это касается не только авокадо, на самом-то деле. Всего. Мы в странах третьего мира работаем с рассвета и до заката, и за день зарабатываем не больше пяти долларов, если повезет. А для тебя пять долларов это кофе с круассаном. Если мы позволим людям знать, их жизнь станет значительно хуже – как возделывать поля, когда ты знаешь, что на них могут ворваться маджини? Это урежет и без того нищенскую зарплату, никто не будет доплачивать за риск, наоборот – если люди начнут тревожиться и пытаться себя защитить, капиталисты воспользуются этим, и местные начнут умирать от голода. Повысится преступность, которой и без того немало. Может, информирование и сработало бы в Америке, но здесь от этого станет только хуже. Джилл долго молчит, опускает глаза в пол – из-под длинных светлых волос видно, что у нее покраснели щеки. Колет вина – Шева не хотела говорить так резко, обозначать, где она и где все остальные люди. Не хотела, чтобы Джилл ощутила себя избалованной принцессой, предлагающей есть пирожные, если нет хлеба. – Мне нужно выбираться отсюда, – наконец говорит она. – Я не могу помочь твоей стране с капитализмом и голодом, но я могу помочь справиться с маджини. Я хочу помочь. – Я знаю. И нам очень нужны любые лишние руки. Шева устало прикрывает глаза, трет висок – от всех этих разговоров стало и лучше, и хуже одновременно. Напоминать себе о том, что происходит вокруг, важно – но тяжесть слов каждый раз повисает грузом на шее. Давит удавкой. И, в тоже время, дает сил идти дальше. Руки у Джилл теплые. Мягкие – она явно пользуется каким-то уходовым кремом. Почему-то именно это заставляет стиснуть зубы и встряхнуться – Шева слишком сильно хочет того, чтобы у всех женщин Африки были такие руки. Нежные, не задубевшие от мозолей и тяжелой работы. И то, что она распускает сопли, нихрена никому не поможет. – Мне помогают разговоры с тобой, – говорит негромко, отпуская наконец руку Джилл, – Напоминают, что не все еще кончено и я могу что-то сделать. Спасибо. – Пожалуйста, – Джилл невесело усмехается, – Рада, что могу сделать хоть что-то. – Ты можешь многое. Дай только этим докторам разобраться, что с тобой не так. – Ко мне психологи ходят чаще, чем доктора, если быть честной. Наверное, руководство думает, что я все еще двойной агент. Перестраховываются. – Их можно понять, – Шева ведет плечами, – Но я не хочу их понимать. Ты уже столько раз доказывала свою преданность к общему делу, что от их херни только злость берет. – Как с языка сняла. Джилл без аппетита доедает апельсин – ей все еще явно не по себе от информации об экспорте. На остальные косится тоже как-то тоскливо и грустно. – Крис не придет? – Не знаю. Успела по нему соскучиться? – Нет, просто… Он так искал меня, единственный верил, что я все еще жива, а теперь я будто трофей на полке. Никуда не денусь, можно спасать мир дальше. – Мужчины, – Шева усмехается, сама тянется за апельсином, – Раньше он и правда не затыкался о тебе, а теперь не затыкается о Вескере. – Сперва он спрашивал о том, как я себя чувствую. А теперь только и разговоров, что об Альберте. Что я помню, говорил ли он что-нибудь о тайном логове и так далее. – Мне все еще нечем это прокомментировать, кроме как “мужчины”. Они все одинаковые, даже если сперва так не кажется. И Крис не исключение – ему лишь бы спасать мир, а до уже спасенных дела нет. И, пусть это и правда прозвучит жестко и неприятно, ты действительно трофей на полке. Галочка в списке дел – может, он тобой и дорожит, но дойдет до него только когда ты снова попадешь в беду. – Ты попала прямо в точку, – Джилл снова грустно улыбается, забирает протянутую дольку апельсина. Не ест – просто смотрит на нее пусто, – Но я больше не собираюсь быть дамой в беде. – А вот это – хороший подход. Мне нравится. – Да уж, – Джилл касается выцветших, как прошлогодние травы, волос, – Хватит с меня. Все хорошие мысли всегда приходят неожиданно. Падают, как снег на голову в разгар лета. Покупая в магазинчике у дома порошок для стирки, Шева цепляется взглядом за крошечный ассортимент краски для волос, и мысль приходит сама. Она помнит фотографию в досье Джилл – и белый цвет ей нихрена не идет. Да и сама она касалась своих волос с легким отвращением – на ее месте Шева бы давно сбрила их, но Джилл не такая. Она решительна в совсем других вопросах. Краска – самый простой способ избавить ее от мучительного напоминания о последних трех годах заключения. В проеме палаты Шева чуть не сталкивается лбом с Крисом – он резко открывает дверь, чуть не приложив ее по лицу. Смотрит уставше и тяжело, бормочет скомканные извинения и спешно сваливает на очередной поиск информации. Шева даже не успевает спросить его, может ли он составить ей компанию в вылазке в соседнюю деревню – через пару дней там должна пройти сделка, на срыв которой ее назначили. Да и неважно – выглядит он так, что в гроб краше кладут. Истощение налицо – как моральное, так и физическое. Брать его с собой – тоже самое, что брать полицейского. Вреда больше, чем толка. – Что, опять пытали Вескером? – хмыкает, затворяя за собой дверь, – Привет. Джилл смотрит на нее с койки уставше – будто она только что закончила тяжелую работу в пшеничном поле, под палящим солнцем, и не прерывалась с самого рассвета ни на минуту. Мертвенный взгляд, нехороший, как у снулой рыбы. Тревога колет сердце - неужели она устала бороться? – Привет. Да, вроде того. Показывал мне карты и фото ближайших городов, пытаясь выяснить, была ли я там. – А ты была? – Нет. Я редко выходила за пределы лаборатории, только при крайней необходимости. Не хотели рисковать столь ценным активом, – последние пару слов Джилл произносит с такой горечью, что в ней легко задохнуться, – И сейчас будто снова там – только лица здесь подружелюбнее и местами знакомые. – И здесь ты сама совершаешь каждый свой поступок. Уже лучше, чем было. – Если ты считаешь за поступок ругань с медперсоналом и руководством – да, раньше я была лишена такой роскоши. Могла только сидеть и молчать. – А еще я принесла тебе еще одну возможность сделать поступок, – Шева стягивает с плеча рюкзак, улыбается, – Пошли в санузел, я не хочу, чтобы кто-то из медсестер или санитаров нас прервал. Поступок-то явно неуставной. Джилл, кажется, немного оживает с таких слов – глаза загораются, а улыбка трогает бескровные губы. Благодарности в ее взгляде столько, что Шеве даже становится неловко – она не принесла ей билет наружу или хотя бы кусачки для решеток на окнах. Но даже маленькие вещи способны сделать счастливее. Джилл закрывает дверь на хлипкий шпингалет, с детским каким-то любопытством и восторгом смотрит на то, как Шева копается в рюкзаке. – Вроде, это должно быть похожим на твой прежний оттенок. Я подумала о том, что тебе может быть неприятно видеть себя такой в зеркале, так что… Джилл не отвечает ничего, только быстро, как молния, сгребает в объятия, сжимает так, что дышать становится больно. Утыкается лицом в плечо, всхлипывает – Шева даже не знает, как на такое реагировать, только спустя короткую паузу медленно кладет ей руку на затылок, оглаживает ласково. – Спасибо, – бормочет Джилл ей в плечо, – Спасибо. Это невыносимо, видеть себя такой, я уже думала разбить это зеркало к чертовой матери, но не помогло бы – волосы постоянно выбиваются из хвоста, я их вижу, и мне каждый раз… Спасибо. – Хватило бы и одного спасибо. И да, пожалуйста. Я не думала, что ты так обрадуешься. Знала бы, принесла краску раньше. Шеве и правда неловко от этого бурного проявления радости, хлюпающей носом Джилл – подумать только, эта же женщина столько раз приложила ее о пол лицом, прежде чем удалось снять с нее чип. Она совсем не боялась быть уязвимой перед по сути-то чужим человеком, еще не подругой, но уже и не знакомой. Все, что Шева знала о ней как о человеке – что она любит апельсины и синий цвет. Ненавидит шрамы на своей груди, потому вечно носит футболки под горло. И что ей нравится Крис – это было видно за километр без снайперского прицела. Хотя взгляд у нее сегодня был полон разочарования и тоски. А Джилл, наверное, и не знала о ней вовсе ничего. Ничего – у них еще полно времени для того, чтобы узнать друг друга получше. – Садись на ванную, я за тобой поухаживаю, – Шева мягко отпускает ее, отступает на шаг. Краска действительно плохая и дешевая, без всяких уходовых добавок, щадящих структуру волос, но лучше у них нет. Аммиаком несет так, что глаза режет. А может, все дело в том, что она никогда не занималась подобным – инструкция простая на вид, но смешивая эту дрянь, Шева ощущает себя так, будто решает задачу по органической химии. Да и нет у них удобной миски – приходится пользоваться стаканом, в котором стояли зубная щетка и паста. Благо, хоть кисточка была в комплекте, но перчаток не доложили. Но когда это минимальные средства были помехой для решения задачи? – Спиной ко мне, – уточняет Шева, и Джилл послушно поворачивается спиной. Почему-то в груди щемит от того, как ее босые ступни касаются холодной эмали ванной. Еще одна маленькая уязвимость, которую она не боится показать. Шева аккуратно разделяет ее волосы на пряди, улыбается – они совсем легкие, как пух, и изгиб шеи такой же тонкий и жалобный, как стебель одуванчика. Джилл красивая – действительно красивая, в каждом своем проявлении и противоречии. – Никогда не красила волосы, – говорит Джилл, косится на нее через зеркало, – А ты? – Тоже. Я всегда была занята работой, так что может получится так себе. – Неважно. Главное, чтобы хоть как-то получилось. Как-то получается – первые мазки выходят слишком жирными, и приходится пальцами распределять краску ниже, по линии роста волос. За грязные руки и въевшуюся в кожу краску Шева не переживает – после всех тех канализаций, в которых она побывала, это пустяки. Однажды отмоется. – Я хочу предложить тебе еще один поступок, – говорит она, все так же мерно распределяя краску по пушистым волосам, – Правда, я за него получу выговор, но мне все равно. – Какой? – Через два дня намечается сделка по передаче Лас Плагас второго типа. Меня назначили на срыв этой сделки, но разведка донесла о слишком большом количестве охраны. Может, если бы мы собрали всех оперативников вместе, это прошло бы без проблем. Но загвоздка в том, что у нас все еще есть маджини, атакующие окрестные деревни, и руководство не готово пойти на такой риск. Этот приказ, по сути, самоубийственный, и я не готова идти на него без прикрытия. Да, я могу снять со снайперской винтовки главных действующих лиц, но мои шансы на эвакуацию после смешные. Но я видела тебя в деле – будь мы один на один, я бы с тобой не справилась, будем честны. Потому и зову тебя пойти со мной – я уверена, что мы сможем прикрыть друг другу спины. Джилл молчит. Неожиданно – вот здесь Шева ожидала вспышки буйной радости и объятий, а не на предложении покрасить волосы. – Почему ты просишь меня, а не Криса? – Потому что, будем честны, Крис идиот. Он не спит, не ест, не пьет и кажется даже не писает, все ищет Вескера. У него мешки под глазами такие, что краску бы я там замешала с большим удобством, чем в стакане. Мне придется тащить его на себе. – Что правда, то правда, – Джилл издает короткий, нервный смешок, – Извини, я рада, просто… не могу поверить, что выберусь отсюда, пусть и ненадолго. Я, наверное, сплю. – Тебе дать понюхать кисточку? От нее так несет, что точно проснешься. – О, нет, пощади меня. Шева смеется и, отложив чертову кисточку, распределяет остатки краски руками – так удобнее, пусть цвет и ляжет криво. Все равно Джилл сказала, что ее устроит любой результат. Собирает волосы сверху в пучок, придерживает, чтобы не распался. Усмехается – потеки краски запачкали плечи футболки, шею и кусок уха Джилл. Но тоже отмоется. – Так что? – Конечно, да! Мне не терпится быть при деле, я устала сидеть в четырех стенах. И… я хочу исправить то, что я сделала. – Что тебя заставили сделать, – мягко, но настойчиво оправляет Шева. – Я все это осознавала. Может, я сопротивлялась недостаточно? – Эй, Джилл. Посмотри в зеркало. Джилл чуть ведет корпусом, смотрит уже в зеркало не искоса, а прямо. – Бог ты мой. Никакого белого. – Ага, – Шева улыбается ее отражению, – Но я не об этом. Что ты там видишь, Джилл? – Нас. – Каких нас? Опиши. – Я вижу Шеву Аломар, – Джилл говорит растеряно, явно не понимая, о чем ее просят, – Оперативницу BSAA, спасшую мир. Сильную и умную женщину, способную постоять за себя, и делающую так много для других. Вижу себя, – ее голос осекается – до нее доходит, что именно Шева пытается донести, – Джилл Валентайн. – И какая она – Джилл Валентайн? – от своего Шева отступать не собирается. – Жалкая, если честно. Лабораторная крыса. – А мне кажется, эта Джилл Валентайн спасла кучу жизней, уничтожила огромное количество угроз, которые были куда выше и сильнее ее. Всегда сопротивлялась до последнего, даже когда ее разум контролировали. Делала все, что в ее силах, не сдаваясь там, где любой другой человек опустил бы руки. И если бы она так отчаянно не сопротивлялась, весь мир бы уже сожрал Уроборос. Джилл молчит долго, пристально смотря в отражение – в глазах у нее целый водоворот эмоций, но Шеве не удается выловить даже одну. Уж слишком их много, и сменяются они чаще, чем кадры в фильме. – Мне очень льстит то, какой ты меня видишь, но я вижу другое. – Потому что в зеркалах мы совсем другие. Ты не можешь знать, что вижу там я – и это точно не сильная умная женщина. Важнее то, что в нас видят другие. – А что ты там видишь? – Идиотку, которая выбрала красить руками, а не кисточкой, – Шева посмеивается, но тут же говорит серьезно, – Я вижу ребенка, который все не может вырасти. Верит в то, что однажды мир станет справедливым. Верит в утопию, которой никогда не настанет. Я знаю, что страны первого мира всегда будут использовать мою родину как дешевый ресурс и платить нам гроши за отравленную заводами и производствами землю, выжимать весь ресурс из нищего населения. Так что в зеркале я действительно вижу наивную девочку – но она старается сделать все, что в ее силах, чтобы мир стал лучше. Откровенность почти болезненна – Шева усмехается, стараясь спрятать уязвимость побыстрее, закрыться. Это не так уж легко – говорить о том, о чем только думала, но никогда не произносила вслух. Спешно переводит тему: – Пора смывать краску. Надеюсь, получилось не так уж и плохо, как кажется. – В любом случае, будет лучше, чем было, – Джилл ведет плечами, аккуратно перехватывая пучок на голове и придерживая его. Переступает через край ванной. Шева опирается на умывальник, смотрит, как она тщательно промывает слипшиеся пряди – и почему-то все еще не может отвести взгляда от проступающей бусины позвонка на шее. На нем красуется четкий отпечаток пальца – Шева и не заметила, как коснулась его. Вполне осознанно, если судить по ровным краям отпечатка. Шева чуть мотает головой, без слов осуждая собственную тактильность. Даже странно, что она проснулась именно сейчас. Бросает полотенце – Джилл ловко его ловит и спешно трет голову, не заботясь о темных разводах краски на махровой ткани. Торопится увидеть в зеркале прежнюю себя, а не стерильно-белую лабораторную крысу. Широко и чисто улыбается, заглядывая в зеркало, пропускает через пальцы темные волосы. Легло удивительно хорошо, пусть цвет и оказался темнее на пару оттенков. Конечно, сказывается и то, что у Шевы не было опыта в покраске – темные следы на палец отходят от линии роста волос. Это все потому, что она слишком старалась не пропустить и волоска – хватит уже с Джилл быть такой, какой ее сделали. Пусть вернет прежнюю себя. Она переводит сияющий, живой взгляд на Шеву, от которого теплеет на сердце. И, конечно же, снова стискивает в объятиях – от волос Джилл все еще тянет аммиаком, но это мелочи. Важнее то, как часто бьется ее сердце, как крепко она сжимает Шеву, как пальцы горячечно сминают майку на лопатках. – Ты не представляешь, что для меня сделала, – глухо говорит она в плечо, – Я так тебе благодарна. – Пустяки. Я еще кучу всего для тебя сделаю. Например, завтра ночью я залезу сюда с кусачками и болторезом – приготовься выдать спринт на марафонской дистанции, нас явно просто так отсюда не выпустят, – фыркает Шева, и прикрывает глаза, утыкаясь носом ей в шею. Джилл пахнет одуванчиками – желтыми, солнечными и пронзительно живыми.