бᴧᴀᴦодᴀᴩноᴄᴛь

      И снова пришел рассвет, принесший с собой утомительное повторение сценария, запечатленного в бесконечной петле времени. С каждым новым днем ощущения становились все более угнетающими, словно тень, которая неотступно и с непреклонной решимостью нависает над каждым из них. Обычно рассвет означал новый день в кругу знакомых лиц, пугающе схожих друг с другом, словно копии безличной маски, накладываемой на обличья товарищей.

***

      Повторяющиеся крики клонов, растворялись в воздухе, но удивительно точно и болезненно проникали в самые глубины сознания, раскалывая нервы трефового и разъедая настойчиво скрываемую ненависть к системе, которая сковала их всех в общую цепь однообразия. Каждый подъем сопровождался чувством отвращения и кислотной ненавистью, направленной на тех, кого принято "любить и уважать". Вместе они представляли составную часть того "целого", что расценивалось как идеал. Клоны, цепляющиеся за шею Федора, словно пиявки на коже бессильного хозяина, несли в себе поражающую бездельническую сущность, пустые ленивые мечты о том, что им достанется все, о чем только способны попросить своими вечно голодными ртами.

***

      На этот необычайно красочный и насыщенный день пришлось мгновение недалеких решений, но исключений он не принес. Монотонное существование внезапно прервавшееся искрами созидательных мыслей — голод. Потребность в еде, вызывающее в их сознании хлопок , увидела свет и стала своего рода эталоном спонтанности, внезапно освежившей серую повседневность.

***

      Он был пленником на уединенном балконе, окруженным темными стенами и пронизанным холодным ветром безутешного вечера. Этот момент представлял собой лишь новую главу в бесконечной трагикомедии, исполненной выходками зеленоголового. Вероятно, бездна раздражения ко второму набрала свои черты после их недавней драки. Ему оставалось лишь надеяться на избавление от заключения и несчастного обречения на бесполезное существование на угрюмом балконе, погрязшем в мусоре, столь же негодном и ненужном, как он сам в эту мрачную минуту. Разве его присутствие больше не имеет значение для них, для всех, кто когда-либо знал его? В окно постучали, — Вару, — хмыкает Куромаку. Всегда одна и та же бесконечная рутина: скрип подоконника, его глупая рожа, неуместные шутки, и всё как всегда. Но когда сероглазый король повернулся, чтобы посмотреть на валета, он не увидел знакомых зеленых очков. Вместо этого перед ним стоял человек без, но с характерными красными зрачками, чей взгляд был направлен прямо на него — взгляд одинокий и проницательный.       Король опешил, но вида не подал. Он просто продолжал смотреть на пикового перед собой — такого же непонятного, как и он сам. Рука пикового медленно потянулась к ручке балкона. Старая привычка. Легко, без особого усилия, он открыл ее, словно открывал множество раз ранее, разгребая всю эту грязь, что сбивала его с толку. — Спасибо, — говорил треф тихо, но с примесью горечи, ожидая, что Пик, возможно, мог открыть дверь немного раньше. — Извини, Вару не разрешал подходить к балкону, — сказал Пик, обернувшись в сторону своего валета, который потирал лоб после удара. Пиковый протянул руку второму. Треф смотрел на нее, словно ребенок, неспособный выбрать себе игрушку. Не дождавшись ответа от сероволосого, Пик схватил его и потащил вглубь квартиры. Остальные клоны даже не обратили на них внимания — это их вполне устраивало.             Пиковый распахнул дверь ванной комнаты и грубо втолкнул туда трефового. Когда тот попытался возразить, Пик лишь недовольно цокнул языком и захлопнул дверь. — Прости, — пробормотал Пик, его голос звучал сдавленно, — Это единственное место, где можно быть наедине. — Смущенно добавил король, доставая из корзины с одеждой старый, потрепанный свитер Федора, на котором ярко выделялись итальянские надписи. — Надень его, на улице наверняка было холодно, - закончил он, словно предлагая последнюю опору в пустоте, что окружала их. Куромаку послушно протянул руку к свитеру. Пик был прав — ему действительно было холодно. Еще немного, и на балконе Федор мог бы найти труп обмороженного трефа. Второй натянул свитер. У восьмого невольно вырвался смешок. Трефовый выглядел смешно в этом свитере, совершенно неподходящем для него.

***

      Они стоят в тяжелом молчании, которое кажется непреодолимо долгим — может быть, секунд десять. Глаза обоих не смеют встречаться, слишком смущены этой неожиданной близостью. В конце концов, затянувшееся молчание прерывает треф. Он тяжело вздыхает и протягивает руку, плавно опуская ее на спутавшиеся фиолетовые локоны. Куромаку осторожно проводит рукой по волосам, словно пытается приручить дикого, уличного кота. Треф знает, что Пик не любит, когда его трогают, но он также знает, что Пик любит его. Пику это не нравится, но он не в силах отстраниться от тонкой ладони. Взгляд восьмого находит зеркало, в котором он видит отражение двух серых глаз, смотрящих на него. Он снова чувствует смущение, но взгляд не отводит, продолжая наблюдать за реакцией трефа.       Куромаку улыбается, глядя на свое отражение в зеркале. Он медленно убирает руку с головы Пикового, и тот разочарованно вздыхает. Но он старается не показывать свои чувства слишком явно, скрывая их за маской привычного безразличия. Треф, уловив тонкое изменение настроения Пика, мягко заключает его в объятия. Их прикосновение — нежное и трепетное, словно они оба боятся разрушить этот хрупкий момент. Пик чувствует тепло, исходящее от тела Куромаку, и, несмотря на свои внутренние сомнения, он не может устоять перед этой искренней близостью. — Спасибо, — тихо шепчет Куромаку, его слова звучат как легкий ветерок, касающийся самого сердца Пика. — За все, что ты делаешь для нас, для меня. Они продолжают стоять, обнявшись, в тишине, которая больше не кажется тяжелой, а напротив, приносит с собой странное, но долгожданное чувство умиротворения.