вернуться?

за окном мелькает ночная летняя москва. половина четвёртого, светлеет. кареглазую плутовку по-особенному накрывает в сезон дождей: по лобовому стекают редкие холодные капли. минут пятнадцать назад глаза слипались из-за недосыпа и яркого света монитора — сейчас же зелёно-голубые отражают только беспокойство, бегая по дороге и окрестностям. восьмая попытка расстаться не увенчалась успехом, хотя имела все шансы — четыре месяца абсолютного затишья. ни смс, ни звонков, ни внезапных приездов. даня думал, что тушенцов наконец принял поражение. руслан думал, что кашин потревожит первым. оба сейчас не думают о здравом смысле, оба завтра утром разъедутся в разных направлениях и закроют глаза на произошедшее. вжимает газ и обгоняет жёлтое ауди, пролетает на красный по пустому пешеходному и перестраивается в правую полосу, замедлившись только через четыре километра — перед поворотом во двор. шлагбаум, единственное свободное место на спящей парковке, полминуты до парадной. кнопка шестнадцатого этажа в чистом лифте — кнопка, цифры которой уже отпечатались на подушечках бледных пальцев. руки даже не дрожат — приглашения тушенцова за последние несколько лет стали привычным делом и особой проблемы не создавали. кроме той, что называется изменой собственным принципам. хотя даня плевать хотел на эти принципы, когда с той стороны трубки слышится хриплое "приезжай", а потом смешок тихий. хотел плевать и плюёт, потому что к знакомой двери подходит и ударяет по обивке костяшками четыре раза, даже не задумываясь о том, к чему этот приезд привести может. он же плевать хотел на эти принципы — вроде взрослый мальчик, а чувственный секс ставит превыше вообще всего. кареглазый смотрит точно как плутовка, ухмылку еле перебарывая и цепляясь пальцами за ворот чужой безразмерной кофты, на себя потянув. через несколько минут она на полу окажется, кстати, но кашин это пока во внимание не берёт. чуть отталкивает от себя, оставляет обувь около двери и тихими шагами оказывается на кухне, взглядом очерчивая две бутылки и пустой бокал на столе. осталась только одна четвёртая от двух литров — оттого глаза и хитренькие. — повезло, что я на съемки в москву твою приехал, — очки кладёт на стеклянную поверхность и поворачивается к окну, — иначе остался бы ты с недотрахом своим один на один, — в голосе слышится ухмылка. тушенцов превозмогает через себя, чтобы рыжего наглеца с синдромом бога не заткнуть любым способом — на самом деле он еле стоит на месте, поэтому цепляется за косяк дверной, губу нижнюю кусая. — выпей со мной, — реторически, не предлагая, а настаивая. — я за рулём, — поворачивается, глаза в глаза. — ты приехал чисто ради того, чтобы приехать?, — заикается и чуть дёргает головой в ленивом тике. нет, конечно нет. кашин приехал потрахаться с русланом, к которому остались только ненависть, неприязнь и привязанность (совсем чуть-чуть). кашин приехал утолить тактильный голод каштановолосого и получить желаемое, не обращая внимания на какие-то там принципы. они вообще когда-то были? полупустую бутылку в руках вертит, делает пробный глоток и морщится. противному тушенцову подходит такое горькое вино, однако у дани всё равно в голове не укладывается: как можно пить эту дребедень? слышит расплывшийся из-за градуса в крови смешок, глаза закрывает и пьёт основательно — губы тут же краснеют, а горло начинает неприятно сушить. он вообще считает, что любой алкогольный напиток кроме водки и сладкого пива — полная хуета. однако выхода нет, как и возможности купить что-то другое. забивает, жмурится и делает последний глоток через силу. тут же дрожащие пальцы на собственной шее чувствует, отставляет сосуд на стол и запрокидывает голову, выдыхая томно, пока горячие губы на бледной коже мокро печатают. ебливое дежавю — такое было не один, не два и даже не десять раз. за плечи того отодвигает и взгляд возвращает, часто моргая из-за тепла, что разливается по телу после выпитого. — может всё же поговорим?, — чувствует, как тяжелеют веки, но зелёные не отводит и смотрит чуть исподлобья. — мы уже обо всём договорились, а сейчас я просто хочу тебя, — полушёпотом и с лёгкой ухмылкой. губы облизывает, лениво моргает и выглядит так, будто чувствует собственное превосходство — даня ведь по его звонку приехал, даня ведь по его просьбе выпил, даня ведь стоит в его квартире и теряется секундно под пристальным взглядом его пьяных карих глаз. однако кашин голову опускает, снова выдыхает и играет желваками, пока в рыжей головушке шестерёнки скрипят. горячее дыхание над ухом и пальцы, сжимающие бока — в глазах плывёт. хмурится. оказывается в комнате, взглядом пробегается по лучу солнца, отпечатавшемуся на стене, губы на веснушчатой щеке и прикосновения под кофтой — в ушах звенит. ослабшие пальцы сжимает в чужих. шуршание мягкого матраса под тяжестью тела, бренчание бляшки ремня, непонятный поцелуй — в голове темнеет. облизывает губы. вздрагивает от укуса и будто просыпается, глухо айкая и опуская взгляд — руслан спускается ниже по шее, оставляя дорожку поцелуев, но не отводя хитрые карие глаза. снова в кожу впивается, из-за чего бледные татуированные пальцы за волосы на затылке хватаются — не отталкивает и лишь вздрагивает снова, протяжно мыча в сжатые губы. осматривает комнату и старается вспомнить, когда оказался на кровати и лишился кофты, после чего бёдрами вверх дёргает — сидящий на нём тушенцов возмущенно мычит и переходит на тихий смех, всё ниже спускаясь и всё влажнее целуя. — блять, не кусайся, мне завтра сниматься, — шёпотом, будто их подслушивают. кусает. кашин шикает, голову приподнимает и хмурит брови, на что каштановолосый только улыбается. хватается ослабшими пальцами за чужие плечи, скидывает с себя и нависает сверху, встав на колени меж бёдер. глаза в глаза опять, и в дане что-то либо оживает, либо умирает. тушенцов закусывает губу и выглядит так, будто родился восемнадцать лет назад и в руках не держал ни сигарет, ни алкоголя, ни члена. однако сразу же "мальчик" тёплые руки паркует на чужие бёдра, ухмылку сдержанную давит и рот открывает опять, проезжаясь по бледным ушам и доказывая кашину, что он всё ещё не оглох. — ты так быстро опьянел?, — с насмешкой в голосе и с прищуренными глазами, — дань, теряешь хватку. но через секунду хватку теряет руслан — запястья нещадно стискивают и тянут в сторону, заставляя перевернутся, втиснув ноги между чужими. шумно выдыхает в подушку, но улыбается тут же, потому что смог заставить того самого кашина раскрепоститься — потому что знает, что будет дальше. а дальше его за бёдра приподнимут, заставив на колени упереться, сверху накинутся и оставят бардовое пятно на выпирающем позвонке шеи, не забыв разукрашенные глупыми татуировками руки зафиксировать за спиной. промычит что-то невнятное, чуть выгнется и новый укус почувствует, руками дёрнув и проверив крепкость хватки — одурманенный дорогим вином парень как в старые добрые сжимает чужие запясться до будущих синяков и наседает сверху, кусаясь нещадно. отпустит только на несколько секунд, потому что шея надоела, да и дотянуться до неё слишком сложно, чтобы не кончить от слишком-блять-тесной-тесноты — дёргает чужую безразмерную футболку вверх, оголяя худощавую спину с редкими родинками и выпирающими лопатками, потому что руслан уже выгибается до хруста в позвоночнике. кидает элемент одежды куда-то назад и сбавляет обороты, решив оставить чужие руки на свободе и неспеша расцеловать смугловатую кожу. тушенцов на такой манёвр только мычит вызывающе и подаётся назад, надеясь столкнуться с чужими бёдрами своими и снова завести — даня шикает, талию сжимает большими ладонями и сам чуть вперёд толкает, дабы парень заткнулся и снова упёрся лицом в подушку. спустя четыре месяца разлуки кашин забыл о том, какая же идеальная у его бывшего другапарня спина, какой противный характер и какой он сам нетерпеливый до прикосновений и резких толчков, а если быть точнее — грубых стискиваний и втрахивания в матрац. эти месяцы даня проживал прекрасно и без интимной близости, но ебливая москва всегда все планы рушит. главное только не пытаться посчитать все воспоминания и сны с участием тушенцова за эти сто дней (не хватит ни пальцев рук, ни пальцев ног). спустя четыре месяца попыток заполнить образовавшиеся в кровати и внутри пустоты тушенцов забыл о том, как ахуительно вжимается его бывший другпарень, до каких мурашек доводят его рваные выдохи, доносящиеся сверху, а ещё то, как правильно и искренне эти большие и крепкие ладони сжимают всё что можно и нельзя. эти месяцы руслан с ума сходил, прогибаясь под очередным неумехой и ловя отвращение от прикосновений чужих губ, потому что ебливая москва — город долбоебов, которым плевать на всех, кроме себя. главное только не пытаться посчитать количество раз, в которые тушенцов подставлял себя и ложился в кровать с рандомами за эти сто дней (не хватит ни пальцев рук, ни пальцев ног). и руки, и ноги руслана, кстати, оказываются сейчас сведены вместе — джинсы с нижним бельём уже давно на полу, и шатен жмурится от удовольствия и осознания всего происходящего, пока над ухом громко выдыхает и через раз рычит кашин. толкается внутрь размеренно и настолько привычно-ахуенно-неописуемо, что парень снизу вот-вот сознания лишится. запястья зафиксированы на расписанной пятнами пояснице, руслану остаётся только податливо толкать бёдрами назад и рвано мычать-стонать-кричать имя его бывшего другапарня. от кончиков ушей и до больших пальцев ног пробивает ток из-за зубов на левой лопатке, и шатену приходится крупно вздрогнуть открыв рот и зажмурив глаза так, как не открывал и не жмурился в своих самых страшных нервных тикак, а потом обмякнуть в чужих руках. — дай мне только повод вернуться, — на подушке устраивается и оставляет ленивый поцелуй на внешней стороне чужой ладони, — я вернусь и останусь здесь навсегда. и он уехал, тихим ранним утром (не спал толком) одевшись и захлопнув дверь. кажется, насовсем. снова газ в пол вжимая, практически не моргая и жуя сладкую жвачку, дабы запаха алкоголя не было (вдруг что). звонит аня — где он в такой час и почему проёбывает съёмки. подъезжаю уже — и сбрасывает, на милисекунду глаза закатив. снова трель звонка. автоматически пальцем проводит по экрану, сбавляет раздражение и тараторит невнятное "яужеподъезжаю,аня", чуть голос повысив в конце, однако слышит смешок, из-за чего хмурится снова, зрение фокусируя на приближающемся дорожном знаке. шепчет под нос, забывшись — не видно нихрена, куда я окуляры сунул? — ты очки забыл, — от секундного забытия отвлекает спокойный голос, в котором читается ухмылка, — возвращайся.