Театр теней

      Казалось, Олег был приучен к армейскому порядку с детства. Стоило только оповестить об отбое, он мог уснуть в ближайшие пару минут, а проснуться от любого шума. Так и сейчас, не совсем осознавая что за тихий шорох со стороны двери привлёк его ещё сонное внимание, он очнулся, пытаясь по темноте за окном догадаться сколько же сейчас времени.       Но долго думать ему не дали, дверь скрипнула, заставив его замереть на месте, не шелохнувшись. Была одна догадка, но сразу нельзя было точно сказать насколько она правдива. Лишь когда руки́ коснулись ледяные дрожащие пальцы, пытаясь робко, но достаточно упрямо и желанно его дозваться, Олег понял, что был абсолютно прав.       Он быстро перевернулся к нему лицом и обомлел.       Света от уличного фонаря было немного, но даже его было вполне достаточно, чтобы разглядеть главное. Подсвеченное лицо Разумовского, искажённое немым ужасом, говорило бессловно, а слеза, искрящаяся неловким блеском, за мгновение сползла к подбородку.       Если бы он помедлил, водопад негативных эмоций скатился по напуганному лицу мгновенно, не успели бы они даже скрыться за дверью. Но Олег как всегда был догадливым и расторопным, а потому среагировал быстро, даже несмотря на пелену сна в собственных глазах. Схватив с собой кофту и Разумовского под холодную дрожащую руку, он вышел из комнаты в тусклый коридор. И только дверь захлопывается чуть более мощным, чем хотелось бы в ночи, хлопком, Олег притягивает ближе его сотрясающуюся от скрытых всхлипов фигуру, крепко обнимая. Горло трясётся, а слёзы, едва остановившиеся пару минут назад, катятся по лицу снова.       — Олежа, мне страшно, — произносит он дрожащим шёпотом, но голос выходит сдавленным и неразборчивым из-за того, что он вжимается в тело Волкова.       Но всё понятно и без его объяснений, смысл донесён одним видом и никаких слов не требуется.       Олег нежно хлопает его по спине одной рукой, второй аккуратно гладит по голове, стараясь делать это совсем невесомо. Любое более настойчивое касание сейчас могло бы стать очередной причиной для более сильной вспышки и без того с трудом подавляемых эмоций.       — Тише-тише, сейчас всё нормально, никто не тронет тебя. Я не дам тебя в обиду, хорошо?       Зубы прикусывают нижнюю губу, а от бесконтрольной тряски челюсть в одно мгновение сжимается так сильно, что пробивает небольшую кровоточащую ранку. Разумовский неумело и дрожаще несколько раз кивает, будто его заклинило. Он верит ему, доверяет как никому другому в этой жизни, ведь Олег — единственное, что у него есть. И если Олег говорит, что защитит его, то бояться нечего.       Но если разумом он осознаёт это, то сердце всё равно продолжает отбивать тревожный марш, а атакующая паникой дрожь — сотрясать его тело.       — С тобой всё будет в порядке, не бойся. Я рядом, ты не один, всё хорошо, — он шепчет тихо, чтобы их не заметили и не разогнали – тогда всё точно было бы не хорошо.       Серёжа пытается кивнуть, пытается в полной мере осознать это, но слёзы страха продолжают литься из его глаз, не позволяя себя контролировать. Ему стыдно, но остановиться он не может.       — П-прости, что опять...       Резкий вдох пронзает его грудь, лёгкие рефлекторно пытаются вобрать в себя как можно больше воздуха, ведь от тревоги он почти забыл, как следует дышать. Рука на его спине гладит нежно, но ощутимо, чтобы успокоить.       — Не извиняйся, всё в порядке.       Но эти слова отчего-то заставили Серёжу лишь сильнее растрогаться и прижаться к нему. Было стыдно и страшно, он чувствовал как болит от тревожности тело, как от всхлипов, пронзающих его грудь, ноют позвоночник и плечи, как трясущиеся колени начинает ломить, будто он готов был развалиться прямо здесь и сейчас.       — Пойдём в туалет, а? — наконец предлагает Олег шёпотом, полным сочувствия.       В его объятиях он чувствовал, что всё действительно может быть «хорошо», что он действительно «в порядке», что приходит в себя и начинает отличать реальность от галлюцинаций и сна. И терять эту связь с чем-то настолько важным, наконец-таки комфортным и приятным после того всепоглощающего ужаса, который он испытал буквально пять минут назад, было ещё больнее. Но он понимал почему Олег так хочет поскорее скрыться где-нибудь, и, хоть сейчас он почти не готов был думать, всё-таки осознал, что решение это и впрямь мудрое.       Пришлось отстраниться, переступая через собственное желание. Казалось, холод, который он ощутил когда тепло от объятий Олега перестало доходить до него, и то одиночество, которое образовалось спустя мгновение после конца успокаивающей тактильности, заполнить уже было невозможно. Пустота, появившаяся в сердце и крохотный росток вновь зарождающегося страха были такими явными и ненавистными для него, что хотелось с новой силой заплакать. Но он понимал, что это для их же блага. Совсем чуть-чуть пройти раздельно, это вовсе не трагедия. Но воспринималось это чувство так драматично и больно, что кололо сердце.       И когда он попытался сделать неловкий первый шаг в сторону туалета, то почувствовал, как его рука нежно обхватывается чужой, согревающей и суховатой, такой родной, что дыхание свело.       Словно пытаясь успокоить его, объясниться, просто говорить, чтобы в молчании не было так страшно, он тихо произнёс, едва сам понимая, что говорит хоть что-то вообще:       — Ты не один, я с тобой.       Шаги были тихие, но в тишине ночи такие медленные, что путь до конца коридора казался вечным. Рука Олега сжалась сильнее, обозначая своё присутствие не только теплом от ладони, но и небольшой приложенной силой, возвращающей в реальность.       Казалось, покрасневшие от прежней истерики щёки стали ещё более красными. Серёжа вытер сложенными пальцами размазанные по лицу слёзы.       — Спасибо...       Но как только они вошли в туалетную комнату, Олег вновь обнял его. Не навязчиво, но достаточно крепко, чтобы высказать действием собственное беспокойство. Серёжа ощутил как очередная волна дрожи захлестнула его тело. С Олегом рядом хорошо и почти не страшно, только чувства контролировать тяжело.       — Хочешь, выйдем на улицу?       Настороженный его предложением, он неуверенно отстраняет голову от чужого плеча и тихо спрашивает:       — Через окно?       — Через окно.       Он сглотнул подступившую слюну, вновь опустил лицо в его шею, и тихо, неуверенно пробормотал:       — А если нас будут искать?       Олег вздохнул. Казалось, одного неуверенного и встревоженного тона хватило, чтобы он отступил. Он не собирался уговаривать, не собирался заставлять, подвергать его ещё большей панике и необоснованному страху. А Серёже даже пришлось на пару секунд пожалеть, что это предложение вообще сорвалось с собственных уст. Ему как будто наоборот требовалось лишь ещё одно сказанное Волковым слово, чтобы согласиться и успокоить внутреннюю тревогу по поводу импровизированного побега. Но даже когда он не услышал этого, и Олег сам был готов отказаться, Серёжа наоборот согласился. Неуверенно и смущённо, но так искренне готовый бежать с ним куда угодно, лишь бы вместе.       — Пойдём...       Олег жалостливо улыбнулся, похлопывая Серёжу по плечу. Казалось, на языке вертелся один неуверенный вопрос. Точно ли он хотел, или согласился лишь для того, чтобы не обижать? Но задавать его он больше не видел смысла. Не хотелось заходить в тупик и тревожить ещё больше.       — Тогда идём.       Длинные огненные волосы от неловкого кивка прошлись приятной нежной волной по Олеговой шее. Пришлось отстраниться, вновь нехотя, но цель это действие оправдывала.       Преграда в виде подоконника была несложная, им понадобилась лишь пара минут времени и усиленная попытка Волкова, чтобы открыть как можно бесшумнее старое деревянное окно. А после всё так же близко держась друг к другу, они начали подниматься по скрипящей пожарной лестнице.       На незакрытой крыше ветер был чуть сильнее, чем внизу, но когда они присели между двух выступов, свежесть ощущалась уже не так очевидно. Беспокойство за его самочувствие, заставило Волкова неловко поинтересоваться:       — Не холодно?       Из-за чуть опущенной головы его взгляд на Олега казался почти виноватым. Он покачал головой, глядя в глаза. Выдохнув и будто не восприняв его ответа всерьёз, Волков всё-таки протянул ему тёплую кофту.       — А то вот, возьми. Тебе брал.       И в словах и в движении была такая непередаваемая нежность, что защемило в груди от приятного распирающего чувства бесконечной благодарности. Трепетная забота Олега заставляла Разумовского чувствовать себя действительно важным, значимым. Это согревало в самые холодные дни, а сейчас особенно.       — Спасибо, Волч.       Он принимает чуть дрожащими руками кофту и пытается накинуть её поверх лёгкой футболки. Волков в ответ лишь спокойно улыбается и, потягиваясь всем телом, ложится на прохладную крышу, заглядывая в ночное небо. Разумовский пристраивается рядом, подкладывая одну сложенную руку под затылок.       Ночь ясная и тёплая, перед глазами мириады ярких звёзд, Серёжа даже может различить наспех пару созвездий, но переводит взгляд на Олега, наблюдая за его спокойствием. Дрожь тела постепенно унимается, его медленно отпускает. Больше и впрямь бояться нечего, по крайней мере сейчас, пока они вместе. Он самозабвенно улыбается, а веки постепенно тяжелеют, слегка приопускаясь.       Тут было хорошо, комфортно, не то, что в одинокой тёмной комнате. Здесь и Олег под боком, и лунный свет такой тёплый, цветом лимонного сока освещающий их лица, высокие макушки деревьев, все крыши в округе. Всё, что было возможно, уже было помечено бликами Луны, а остатки были перехвачены уличными фонарями. Сама она, такая большая, воцарившись в центре неба, казалось, была совсем близко, стоило только руку протянуть.       А рука Олега с широко расставленными пальцами и впрямь протянулась. Играя перстами, она старалась то закрыть тенью пласт света, чтобы он не попадал в глаза, то вновь открыть зрачок от преграды. Серёжа заворожённо глядел за тем, как его ловкие пальцы двигаются в воздухе. Секунда и три пальца вместе, мизинец и большой по отдельности, оттопырены.       — Руки у тебя красивые, Олеж, — говорит Серёжа, прижимаясь к нему чуть ближе, едва не прилегая головой на сильное плечо.       Указательный палец, не отсоединясь от двух других, сгибается. Кисть теперь похожа на морду волка. И, оттопыривая мизинец, заставляя этого ручного зверя открывать рот, Олег со смесью обиды и недовольства говорит:       — Это у кого ещё красивые, — а свободной рукой на ощупь отыскивает чужую холодную кисть и сплетает вместе пальцы. — На свои погляди. Вот у тебя красивые, — и будто показательно вертит в высоте чужой, сцепленной с собственной ладонью рукой.       Серёжа со смешком выдыхает воздух, уткнувшись ему в плечо, но Волков на том останавливаться не планировал. Приближая тыльную сторону ладони к собственным губам, он будто в доказательство своей верности и правдивости сказанных слов, целует холодную кожу обветренными губами. Смущение на Серёжином лице мгновенно вспыхивает неконтролируемым румянцем.       И с безразличием к собственной выходке, Олег отворачивает руку, сложенную в виде мордашки волка, чуть вперёд, меняя градус.       — Смотри, он на Луну воет, — а сам, двигая мизинцем, тоном тихим-претихим в такт озвучил. — Ау-у-у.       Разумовский хихикает ему в плечо, а следом выдыхает от приятной усталости. Придвигается к уху и шепчет:       — А ещё умеешь?       — Ага, — почти самодовольно отвечает Олег, в доказательство ловко складывая очередную фигуру.       Снова и снова, сначала лёгкие, но потом пришлось разорвать согревающие полуобъятия и подняться из лежачего положения, чтобы показать что-то более захватывающее. Вот из двух хитросплетённых друг с другом ладоней получается забавная и непонятная вещь. Серёжа тихо хихикает, не в силах разобрать, на что смотрит, а Волков головой кивает на тень, появившуюся на крыше.       — Гляди!       — Заяц! — восторженным шёпотом восклицает Серёжа.       Пошевелив пальцами, отвечающими за заячьи уши, Олег увидел на лице Серёжи ещё более счастливую улыбку. Глаза больше не слезятся, теперь искрятся детской радостью и восхищением. Он глядит на Разумовского едва ли не с обожанием, уголки губ от ответного счастья тянутся вверх. Если бы он знал, что Серёжу так обрадуют теневые фигурки, они бы каждый вечер перед сном театр теней устраивали.       Освободив ладони, Олег присаживается обратно, пододвигаясь ближе к другому мальчику. Но чужой внезапно чуть более грустный тон заставляет удивлённо взглянуть на него.       — А я вот ничего не умею показывать. Даже не пробовал никогда.       — Ну волка-то покажешь, — отвечает он почти изумлённо. Не было ничего проще чем прижать один палец и двигать мизинцем, изображая открывающуюся пасть.       Олег опирается спиной о вентиляционную трубу. Серёжа сидит рядом, но на него не смотрит. Глядит куда-то на ржавые полосы между жестяными листами крыши.       — Волк твой.       Олег может лишь вскинуть брови. Желание Серёжи придерживаться такой выверенной педантичности его удивило. Почти с жалостью к его преданности он тихо произносит:       — Покажи тогда птичку.       Разумовский незаметно поджал губы, но всё-таки взглянул на Волкова.       — Она тоже лёгкая. Пальцы твоих рук это её крылья, — он приближается к Серёже и нежно перехватывает его холодные ладони, показывая. От тёплых прикосновений пробирает дрожь, будто Олег бьётся током.       Касания аккуратные, не приходится прикладывать силу, Серёжины пальцы откликаются на любой запрос и остаются в нужном положении, будто Волков вылепливает теневую фигуру не из чужих рук, а из пластилина. А после складывает такую же из собственных ладоней.       — Хоп, — разъединяет и делает вновь. — Видишь как легко?       Наивная детская улыбка появляется на Серёжином лице. Он едва заметно кивает и двигает собственными пальцами, оживляя бездвижную ранее тень.       — А что это за птица?       — Не знаю, — с простотой бросает Олег. — Просто птица. Какую захочешь, такая и будет. Утка, ворон, сокол – любая.       — Ворон, — заключает он довольно. — У воронов с волками симбиоз, ты знал? — и хотел было Олег признаться, что не особо-то пока понимает что такое симбиоз, как Разумовский продолжил. — Они друг другу помогают пищу добывать.       — Даже так, — удивляется Олег, приставляя своего волка рядом с Серёжиным вороном. — Тогда наши – тоже лучшие друзья.       Мурашки от приятного тона побежали по рукам. В душе тепло, но ладоням в ночной свежести уже не очень. Мелкая секундная дрожь стала крошечной пробоиной в плотине, не позволяющей ранее чувствовать холода. А теперь пальцы начали трястись, искажая тень на крыше, будто ветер размыл отражение на водной глади.       — Ну вот, — он быстро разъединяет руки, разочарованный тем, что у него вышло. Его дрогнувший голос заставляет Олега напрячься. — Даже ворон не получается...       — Твой ворон просто замёрз, — Олег приободряюще похлопал его по плечу, приблизившись. — Как и ты сам, — добавляет ласково, но немного расстроенно.       Сев перед ним на корточки, он аккуратно проводит пальцем по его щеке. Она сухая, влага от слёз впиталась, но оставшаяся солоноватость всё равно мешала пальцам легко скользить, чуть задерживая. Серёжа сидел, не шелохнувшись, будто Олег его околдовал.       — Не грусти только.       Взгляд опускается, не в силах видеть той бесконечной доброты, которую Волков хранил в себе лишь для него. Не так уж и важно, что происходит вокруг, когда рядом с ним такой чуткий и заботливый Олег.       Забирая его дрожащие длани в свои тёплые ладони, он пытается согреть их нежными, пожимающими движениями.       — Руки у тебя правда холодные. Не удивительно.       Ответно сжав его ладони в своих, Серёжа чуть уводит взгляд в сторону, не отвечая. Было даже несколько обидно, что Олег, видимо, до сих пор не замёрз, сидя рядом с ним в одной майке, а он продолжает дрожать от продувающего ветра в его тёплой кофте.       — Давай вернёмся, — предлагает Волков, но замечает в лице напротив явную неохоту. На крыше рядом с Олегом даже в холоде сидеть приятно, а в одиночестве детского дома совсем не весело.       Он утыкается лицом в Олегову шею и прижимается руками к его спине. Такого тепла не даст даже охапка зимних одеял в холодном интернате.       — Только если ты ляжешь сегодня со мной.       — Это шантаж?       — Это надежда на твою доброту, — говорит он на выдохе, и этим вздохом обжигает шею Волкова.       — А если спалят? — усмехается он, приобнимая Серёжу за плечи. Тот больше не отвечает, ранее напряжённые руки расслабились и от усталости бессильно опустились. Он молчит почти в трауре по той прекрасной мысли. Думать об этом было хорошо, но возможность быть отчитанными портила буквально всё.       Поглаживая мальчика по волосам, Олег будто успокаивал его, теперь такого расстроенного и разочарованного. Чёрт с ними, с воспитателями. Может, хоть так поймут, что Олега и Серёжу стоит уже поселить в одну комнату, а не держать в разных.       — Пойдём спать. Вместе.       Он отстраняется от него удивлённо, в глазах непонимание: смеётся или нет? Олег улыбается, с пронзительной искренностью глядит ответно. Это будто усмиряет, заставляет пыл удивления притихнуть. В душе теперь обосновывается любовь к нему, такая распирающая, наивная и чистая, что отблески её невыносимости блестят в зрачках подступившей влагой.       Они укладываются спать вместе на Серёжиной кровати. У него, казалось, и подушка помягче и одеяло потеплее. В него можно Разумовского заботливо укутать и наконец, последний раз за продлённый ночным кошмаром день, притянуть на себя, забирая в согревающие объятия.       Олег чувствует как мягкая щека упирается ему в плечо, а холодный нос тычется в шею. Пальцы ползут к затылку, зарываясь в длинные волосы, а Серёжа уже тихо сопит. Наконец стало действительно тепло.