Плачь и танцуй одновременно

Эвтида не была такой, как остальные. Точно неукротимый пустынный ветер – буйная, временами слишком громкая. Так думал Амен.        Она никогда не шла на компромиссы – в этом, быть может, была всему виной задетая и втоптанная в землю гордость еще в раннем детстве. Эва не была спокойным и покладистым ребенком, стояла на своем еще не умев держать в руках ложку. И повзрослев, дальше всегда действовала по своей воле, как вздумается, а не как скажут, и боролась за то, во что искренне верила.

И, о, как его это раздражало. Именно это эпистат ненавидел в ней больше всего.

До сжатых кулаков, сдерживающих в себе желание взять за шкирку и выбросить за дверь, до громкой ругани и брани на все поселение. И он правда пытался держать свои эмоции в узде.        Однако перед Аменом молодая шезму млела. В его присутствии ее решимость стиралась в пыль. Может, так на Эву влияла его охотничья натура? Что-то на уровне инстинктов и подсознания. Или ей казалось, что эта прославленная холодная жестокость и железная воля подавляли любые попытки ее сопротивления. Почему ее сердце каждый раз заходилось быстрее, когда на горизонте показывалась платиновая макушка? Шезму не знала и не хотела искать ответа на этот вопрос. Розовые очки стали настолько привычными, пришлись и по размеру идеально, и по оправе, и по линзам, благодаря которым черномаг воспринимала мир, что снимать их ну совсем не хотелось.        Эвтида знала, что путь ее непрост. И никогда не сворачивала.

Наверное потому, что стало слишком поздно.

       С самого начала их нелепого знакомства Амен обладал над ней необьяснимой властью. Нет, дело было совсем не в страхе или в том, что он верховный-эпистат-которого-непреклонно-слушаются.        Темная аура?        Бред какой.        Это просто стокгольмский синдром, Эва. Лечись.        Когда взгляд светлых холодных кристаллов встречался с контрастным янтарем, черномаг ощущала, как ее внутренняя, с трудом и филигранностью построенная защита сметается в пыль. Горит и полыхает, оставляя за собой только жалкую горку пепла. В его присутствии девушка превращалась из неукротимой бури в тихий шепот бриза. Едва ли она могла возразить ему.        Эва знала, что исход у этого один и видела всю опасность, но с собой ничего поделать не могла.        Или просто не хотела.       

Он был ее слабостью и ее единственной роковой ошибкой.

       Амен, со своей стороны, видел в ней не только врага, но и ту маленькую потерянную частичку, которой ему не доставало. О, к слову, он давно точно уверен о происхождении Эвы. Но продолжает делить с ней ложе, грубо сжимать нагое тело в крепких руках, оставляя алые пометки, кричащие о полной принадлежности только одному человеку, и ловить губами каждый сорвавшийся с покусанных губ стон.        Он определенно был психически нездоровым человеком. Его поведение всецело отражало проблемы с самооценкой и контролем, причина которых была где-то глубже. Там, куда девушке доступ закрыт навечно.        Не только ей. Любому.        Не пробьется сквозь толстый лед и не найдет того, что сделало его таким.        Бывало, когда Амен пытался подавить и контролировать маленькую шезму. Потому что боялся потерять ту власть. Над жизнью и чувствами.        Эва искренне хотела и пыталась понять его, проникнуть в этот недоступный страшный внутренний мир, но в ответ каждый раз натыкалась лишь на холодное отчуждение.        Сердце ее стало пленником этой поистине нездоровой связи, а разум кричал о необходимости бежать. Бежать и забыть все связанное.        Как в крепко запертой крепости, его страхи и неуверенность были скрыты за толстыми, высокими стенами. Каждый раз, когда он смотрел на Эву, он видел не только женщину, которую пусть и извращенно, но любил, но и отражение собственных слабостей. Свою маленькую созданную копию.        Точно так же, как и Эва. Ничего не мог с собой сделать.        Или не хотел.

       ***

      Эпистат вернулся в лагерь с очередного ночного обхода поселения и округа в крайне скверном настроении. Вечер был до краев наполнен неудачами, и единственное, чего ему хотелось бы в данный момент – покоя и тишины.        Но нет.        В каждом уголке поселения был слышен этот звонкий голос, громко рассказывающий какую-то, очевидно, смешную жизненную историю. Слышались и мужские голоса, среди которых выделялся, к большому удивлению Амена, Тизиан. Он со всем удовольствием хохотал, не сдерживаясь и держась за уже болящий пресс.        Славно спелись.        Эвтида смогла бы заставить валяться под столом, задыхаясь от смеха, любого. Ее маленькая чудная суперспособность. Очевидно, веселье сопровождалось не одной кружкой хека. Или чего покрепче.        “Уже компанию себе новую нашла? И Тизиан везде приуспел”, - мимолетно пронеслось в мыслях охотника, который уже начинал чувствовать раздражение, распространяющееся по венам в лихорадочном темпе.        Уже через минуту Амен шагал через лагерь. Лицо было мрачным, а шаги – спешащими и решительными. Когда военоначальник вошел в круг света от костра, его появление резко притушило веселье, как огонь, засыпанный песком. Эва, взглянув на него, нервно прикусила губу, а от непринужденной атмосферы не осталось и следа. —Эвтида, — начал охотник, голос был низким и с горькими нотками угрозы, — Выйди. Поговорим, — как приказ.        Она опять перевела взгляд на него с легкой опаской, осмотрев с ног до головы. Выражение лица военоначальника было слишком…. отчужденным. С далека чувствовался запах холодной, тихой ярости. В глазах остальных присутствующих и, в особенности, Тизиана, читалось явное беспокойство, но вмешаться не осмелился никто. Боялись навлечь еще и на свои задницы гнев охотника. —Конечно, — негромко ответила Эва, натянув легкую, чуть нервную улыбку, — Случилось что?        Амен кивком головы указал следовать за ним. Они отошли в тень, подальше от любопытных глаз и ушей. Девушка чувствовала, как липкое чувство напряжения между ними растет посекундно, что заставило ее занервничать.        По пути, перебирая в голове всевозможные последние события, девушка лихорадочно размышляла о том, что могла натворить. По ночам не шлялась, отряду не хамила, в библиотеке трудилась, много времени вне дома не пропадала. Неужели причина в только что произошедшем? Они разговаривали точно не больше двадцати минут, с трудом выкроив себе время на легкий отдых. —Эва, это что такое? — его голос был тихим, но полным…морозной угрозы. —Амен, это слишком. Мы просто решили отдохнуть, да и тебе самому не помешало бы.., — начала было шезму, но его резкий легкий жест заставил ее покорно замолчать. —Ты слишком много болтаешь, — продолжил с холодной, обжигающей яростью, — И слишком много пьешь. Тизиан? Серьезно? —Исфет, Амен, ты ведь знаешь, что мы даже не друзья, — прошептала девушка, чувствуя, как от его недоверия и неуверенности в своей женщине в груди стремительно разрастается темная глубокая дыра. Да, такое уже не впервые. Беспочвенная ревность перестала быть чем-то неестественным. Но чтобы настолько?.. Они ведь ничего такого не делали, а Эва специально сидела подальше от всех, даже девушек, зная своего мужчину.        Но Амен, к сожалению, уже не слышал ничего. Его гнев, как яркий синий огонь, поглощающий все на своем пути, к сожалению, коснулся и девушки.       

В тот вечер он впервые ее ударил.

       Холодная крепкая ладонь пришлась по лицу со звонким характерным шлепком, а мужские пальцы яростно вцепились в смольные волосы на затылке, поднимая голову и заставляя посмотреть ему в глаза.        Глаза…не человека. Это был не его взгляд. Не взгляд его заботливого, любящего мужчины.        Эвтида, впервые охваченная таким животным ужасом, смотрела на него в ответ. Она не видела перед собой того человека, которого когда-то, как уже казалось, в далеком прошлом, полюбила до безпамятства. В этом взгляде не осталось ничего человеческого. Только первобытная жестокость и больная жажда контроля.        Ее лицо горело от боли, но намного больше от унижения и страха. Эва понимала, что в тот момент что-то сломалось между ними. Что-то важное и незаменимое. —Амен, пожалуйста.., — прошептала шезму, все еще пытаясь увидеть в его глазах хоть каплю осмысленности, — Это не ты. Пожалуйста, остановись..        Но взгляд оставался холодным, как ледяная глыба. Шезму видела, что ее слова не достигали охотника. —Ты заставляешь меня делать это, —голос эпистата был на грани рычания. Казалось, он готов разорвать девушку напротив голыми руками, не жалея, отбросить, и пойти дальше. —Амен, я люблю тебя, — янтарные глаза, в которые охотник был готов смотреть часами и убить любого, кто заставит вызвать в них хоть намек на грусть, наполнились слезами, — Остановись, прошу тебя..        Он правда сильно ее любил. Но любовь его была до самых ее краев извращенной и болезненной. Он не мог и не умел выразить свои чувства иначе, как через боль. Ему привили это с детства. Когда Амен был еще совсем ребенком, его наставник часто повторял ему слова, которые и от части сформировали его представление о любви:       

“Любовь – это не всегда про нежность. Иногда, чтобы любить, нужно причинять боль. Она требует жертв. Только через нее можно по-настоящему выразить свою привязанность и показать силу”

       Эти слова, словно яд, еще тогда проникли в его сознание, и искавшаяся в них правда стала неотъемлемой частью его сути. Ему казалось, что только такой способ способен удержать ее рядом.

***

После этого они не говорили о случившемся. Они забыли, но пропасть между парой увеличивалась с каждым днем, как и паранойя охотника. Порой казалось, что он стал более жестче, думая, что таким способом удержит ее под своим контролем.        А позже, когда это повторялось раз за разом, Амен стал находить странное удовлетворение в том, что мог видеть ее страх.

Это давало иллюзию полной власти.

Моментами он понимал, что это совсем неправильно, но успешно оправдывал свои действия тем, что делал это из любви и заботы.        Эва же находилась в своем личном аду. Варилась в котелке. И замкнутом круге.        Она прекрасно понимала, что охотник разрушает ее, но уйти не могла. Эва не видела себя кем-то без него.        Каждый раз, когда Амен поднимал на нее руку, Эвтида убеждала себя в том, что это временно. Что все изменится. Что ее искренняя любовь и тепло подарит ему освобождение и вернет здравый рассудок.        Но зря.

       ***

—Эва, ты знаешь, что ты очень-очень глупая?!, — Ливий опять начал причитать, аккуратно обрабатывая ссадины, полученные прошлой ночью, и в очередной раз смазывая синюшные следы от сильных рук на тонких девичьих запястьях, — Ты не видишь, как он медленно тебя убивает?! Ну же, беги из поселения! У меня в столице связи, я помогу тебе скрыться.        Эва вымученно улыбнулась своему самому близкому человеку.        После Амена.        Он первый узнал о том, что происходит между ней и охотником. Где-то после третьего раза. —Ливий.., — она опять тепло улыбнулась, ловя взгляд карих глаз, — Это наше препятствие. И после этого наша любовь станет крепче. Мы пройдем этот страшный период. До гроба. —Да, верно, Эва! В том и дело, что до гроба. До твоего, — Ливий покачал головой с укором, а на лице отражалась целая смесь из горечи, искреннего сопереживания и волнения. —Ливий, он правда меня любит. А я его. Но иногда любовь связана с болью и.., —лекарь резко перебил девушку, не дав договорить этот несвязный бред. —Это он тебя научил так мыслить, Эвтида?!, — его голос был полон возмущения и фатального отчаяния. Он не знал, как вытащить Эву из этого. И не смог бы. Она не заслужила для себя такой судьбы. Сначала отец, потом охотник. —Эва, это не любовь, а одержимость и саморазрушение.        Эва отвела взгляд куда-то в потолок, пытаясь остановить скопившиеся в уголках глаз слезы. Не хотела расплакаться у него на плече. Ее пальцы нервно теребили край плаща, а левая нога ритмично отбивала какую-то мелодию на полу хижины. Вздохнув, Эва набралась сил продолжить.        —Я знаю, Ливий, — прошептала девушка, все так же сверля потолок помутневшим взглядом, — Но я не оставлю его. Амен нуждается во мне так же, как я в нем.        Разговор ни к чему не привел.

***

Эва продолжала наивно верить в то, что однажды все таки сможет изменить его. Она упрямо отказывалась снимать розовые очки, через которые мир казался менее жестоким, а ее мужчина – не таким уж и чудовищным.        Еще очень-очень давно, когда кортеж верховного эпистата только прибыл в Гермополь, шезму предупреждали, что Амен – опасный человек, с которым связываться равносильно рытью собственной могилы.        Но Эва и дальше добровольно оставалась в золотой клетке его власти.