И в груди заныло

Разумовский мучался бессонницей. Его трясло от усталости и прожённых нервов. И виноватой была Пернатая Тварь, что хищно скалилась, хрипя о своём без остановок где-то за спиной. Над самым ухом. Практически постоянно. И это выживало Серёжу из ума. Таблетки практически не помогали. От них и до этого не много было толку — убедился он ещё с полгода назад. Тогда Гром вытащил его из цепких когтей Рубинштейна. Но действия лекарства хватило от силы на два часа. И вот, он снова в смирительной рубашке. И снова под наблюдением Винианима. Как бы Разумовский не просил положить его в любую другую лечебницу. Над ним лишь усилили контроль. Лучше бы убили. Одной холодной ночью, когда истощенное тело вжималось в мягкую обивку, пытаясь раствориться где-то между полом и стеной, кожу обожгло касанием ладони. Птиц заткнулся, по ушам ударило оглушающей тишиной, аж спину волной мурашек обдало. Серёжа вздрогнул, сжимаясь, глаза широко от неожиданности раскрыл и уставился непонимающе куда-то в пустоту. А тепло как накрыло его впалую щёку, так и осталось на ней. Лишь скользнуло к виску, аккуратно растрёпанные волосы за ухо заправляя, и назад вернулось. Кадык дёрнулся нервно. Голубые глаза забегали хаотично, и наконец-то зацепились за тёмную фигуру. Тело пронзил ответный взгляд. И не было в нём ни привычного золотого отлива, ни колкости. Только тёплое и родное. Потому что перед ним и не Птица вовсе. Губы задрожали. Это Олег. Его Олег. — Тише, тише... И вторая ладонь на плечо опускается. Волков притягивает Разумовского к себе, пальцами в копну рыжих волос зарываясь. Обнимает крепко. Но осторожно, будто Серёжа весь из хрупкого фарфора сделан. По спине его гладит, невесомые поцелуи на щеках оставляя, пока по тем слёзы текут, на подбородке остром сбиваясь. — Всё, всё...я рядом, Серёж, слышишь? Всё будет хорошо, родной. —Олег, забери меня отсюда, пожалуйста, я так больше не могу, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...— лепечет лихорадочно сиплым шёпотом, смотрит потерянно совсем. Губы в кровь кусает, и тут же Волков сцеловывает с них багряные капли. Медные ресницы дрожат, смыкаясь, и юноша находит в себе силы слабо ответить на поцелуй. Кажется, Серёже уже совсем не больно. Ни от истерзанных в мясо губ, ни от того, как сильно затекли руки в смирительной рубашке, ни от чего. Внутри всё переворачивается от сладко растекающейся нежности. — Развяжи, — просит, носом в шею уткнувшись. Олег прижимается сильнее, копошится руками у него за спиной, а ему так спокойно от этого становится, что на плече у Волкова засыпает практически моментально. Просыпается он от выворачивающего наизнанку чувства голода. Но отдохнувший, и самую малость пришедший в себя. Ворочается немного в кровати. Глаза открывать совсем не хочется. Но приходится, когда на сонное "Олеж?" не раздаётся ответ. Когда понимает, руки его не слушаются. Когда ноздри забивает знакомый спёртый запах. И слух режет довольный, мерзкий гогот вперемешку с птичьими истерическими всхлипами. — Что такое? — невинно хлопает глазами, ухмыляясь Разумовскому в лицо. А тот ему и ответить ничего не может, не успевает даже, ибо встречные вопросы все поперёк горла встают. — А я скажу, не напрягайся. Олег не заберёт тебя. Он уже не придёт. Не потому что он тебя бросил, — когтистые пальцы медленно проходятся по болезненно бледной коже, царапая лицо Сергея, — нет, конечно нет. Он ведь не может так поступить, правда? — слова тянутся до приторного сладко, и юношу постепенно охватывает паника. — Он просто слишком занят. Отдыха-а-ает. После того, как ты всадил ему в грудь пять пуль. — Нет...нет, он...он же был в костюме, в нашем костюме... — Который ты себе выдумал? Хороший мой, не было на Волкове никакого костюма в тот день. И мы его убили. Ты его убил. Понимаешь? Кажется, слёз уже не осталось. Воздуха в лёгких тоже. Ужасом окатило, как ледяной водой в мороз. Серёжа только глаза прикрыл, надеясь, что Птица его во сне донимает. Сейчас он проснётся по-настоящему. И рядом будет Олег. Живой. Настоящий. Который больше не уйдёт и не оставит. Нужно лишь немного подождать. Дрожь утихнет, страх и боль отступят назад, и он найдёт себя закутанного в мягкое одеяло, в объятьях Олега. Паника утихла. Серёжа открыл глаза. Осознание ударило с такой силой, что проломило ему рёбра и те впились в сердце, разрыва его. С глотки вырвался вымученный стон, и Серёжу вмиг накрыло немой истерикой. И в груди заныло...