теперь все хорошо

«жизнь человеческая заканчивалась, а шарики сыпались и сыпались в лоток.»

жизнь на продажу

ю. мисима

             война закончилась.закончилась и больше ее никогда не будет. битва была чрезвычайно тяжелой. особенно видеть мертвые трупы тех, с кем враждовал долгое время.самое ужасное осознавать, что когда-то эти же злодеи — были детьми, обреченные на гиблую судьбу, внося в мир темноту.       тяжело было всем. каждому. казалось, было тяжело даже деревьям, которые стояли многие десятилетия, тяжело и каждой травинке, крупице асфальта. даже они прожили то, что никому не пожелаешь. тяжело было и смотреть на лица, некогда знакомых, некогда близких, некогда незнакомцев. после действительно кровавой битвы — равнодушный никто не остался. тяжело было смотреть на каждого с потухшим огоньком в глазах, хотя были и те, кто пытались зажечь, зажечь хоть что-нибудь.

      самое тяжелое, оказались последствия.

       последствия событий, никогда бы кацуки не подумал, что после выписки из больницы — были еще цветочки.       настоящие проблемы наступили тогда, когда очередная ночь проходила с кошмарами, а следом бессонница. видеть и чувствовать вновь то, как тебя протыкают через все тело, чувствовать то, с какой силы болит каждая частичка тела, или же чувствовать то, как разрывается сердце? такое даже врагу не пожелаешь, хотя кому уже такое можно было бы пожелать.       или же видеть во снах то, как твои одноклассники умирают, словно мухи? от своих же причуд, от сильных ударов. целый круг ада. замкнутый круг.       после произошедшего — у каждого ученика был свой психотерапевт, которого нужно посещать хотя бы раз в неделю, у кого-то больше, у кого то намного больше посещений.       так же у каждого ученика свой курс таблеток, у кого-то больше успокоительных или снотворных, различных видов антидепрессантов.        у бакуго же навалом снотворных и несколько антидепрессантов на крайний случай, ибо весь нужный курс пропит и в голове все устаканилось, кроме тревожных снов и редких панических атак. это свойственно, это нормально, после пережитого — такое состояние еще более чем нормальное.        радовало, что после всех таблеток — нет никаких побочных эффектов, нет ни галлюцинаций (иначе парень бы реально разгромил все и вся), нет ни перемен в настроений, скорее более спокойные и уставшие.       хотя еще один круг ада был. то, что абсолютно не хотелось признавать, видеть и осознавать, что ты ничем не можешь помочь. ничем. никто. только ждать непонятное количество времени.       в войне каждый потерял что-то и кого-то, кто-то потерял самого себя, своих наставников, а кто-то семью. и все это — невероятно больно.        да, тодороки не потерял свою семью, да, все живы. старатель, тодороки энджи, отец — прикован к инвалидной коляске. злодей даби, тойя тодороки, старший брат — реанимация?       да, они живы, но сам шото не чувствует себя живым после этого. он просто ничего не чувствует. после выписки у гетерохрома было три раза в неделю сеанс с психотерапевтом и все они оставляли желать лучшего.        каждая попытка разговорить парня отдавала лишь смертным холодом. тот абсолютно ничего не слышал.        постоянно смотрел на свои руки, терев из раза в раз, будто стирая что-то с них, изредка кивая.        курс таблеток был тяжелее и намного дольше, заставляющие абсолютно никак себя не чувствовать. если хоть терев руки, стараясь стереть с себя запах сгоревшей кожи и мерзкий огонь — заставляло чувствовать некую злость, то после таблеток — абсолютно ничего.        конечно, никакой психотерапевт не мог отпустить вот такого пациента на волю, слишком непредсказуемо, слишком опасно.       самый прилежный, самый спокойный, один из сильнейших учеников — после выписки из больницы должен еще минимум месяц пробыть в психиатрической клинике.

      нет, это не так плохо, просто лежишь и за тобой наблюдают врачи, дают таблетки, пытаются поговорить, только ты все время смотришь в одну точку, не в силах и издать какой-либо звук, либо же спишь днями. и не помнишь самого себя.

       нет никаких желаний, нет никаких мыслей, нет никакого внутреннего голоса, нет «я». никого нет.        время летит быстро, безумно быстро. время лечит, определенно.       многие ученики, хихикав в гостиной общаги, рассказывали различные истории. каждый старался помочь друг-другу, отвлекая от навязчивых мыслей, а у кого-то и от действий.       но очень не хватало единственного человека, который не присутствует с другими месяц.        ощущение создавалось, что всем абсолютно все равно на отсутствующего, будто его и никогда не было в одном классе. будто он не состоял в этой «семье».        кацуки действительно бы никогда не подумал, что вот настолько будет першить горло от одного воспоминания о половинчатом. тошно без него, тоскливо, даже можно сказать. определенно не хватает разноцветной макушки, маячившая неподалеку.       бывали и дни, когда парень проходил мимо комнаты одноклассника и вслушивался в эту мерзкую тишину через дверь, надеясь услышать хотя бы что-то на подобии сопения, хотя никого не было вовсе здесь.        и так каждый, чертов, день. на протяжении месяца. терпение сдавало и тоска поглощала беспощадно.       нет, нет, конечно бакуго знал, где находится тодороки. к сожалению — запрещали приходить или хотя бы краем видеть одноклассника, мол «личная информация» и всякая хрень, на которую кацуки клал большой хер.       ровно месяц и блондин стоит перед дверью, тяжело выдыхая и заходит в палату. закрывает за собой, поднимает взгляд и чувствует, как расширяются зрачки, а сердце замирает от этой картины.        в почти пустом помещении, всего с одной белоснежной кроватью и рядом с ней стул, а на постели сидит он, смотрящий в окно. шото.       в этот момент кацуки осознает то, как же половинчатый похож на свою мать. белоснежная гладкая кожа, серый глаз и белая часть волос. аккуратный нос, ровная осанка и тонкие руки. и от нахождения здесь — дергается глаз. такой же, как и рэй. тихий, спокойный, никакущий. темные круги под глазами, как и кацуки. выглядит… слишком болезненно. — эй, я вообще-то тут, двумордый.       проходит к кровати, подвигая стул ближе и садиться. прикусывая губу и в голове лишь одна просьба «посмотри на меня, ну же, шо.».        и действительно, тот медленно оборачивается на гостя, прожигая взглядом, слегка щурившись, будто пытаясь вспомнить или понять. проходит минута и расслабляя взгляд, смотрев неживыми глазами, медленно моргая. — не помнишь меня уже? все мозги отшибло, а?       «пожалуйста, скажи, что ты помнишь меня.»       тодороки слегка мотает головой. он помнит. он все помнит. и это не может не радовать, что бакуго приподнимает уголки губ в совсем легкую ухмылку. — почему ты здесь, кацуки?       палата будто проглотила звук, оставляя совсем тихую частичку, но и этого хватало, чтоб услышать тот самый спокойный голос, по которому так скучал блондин. — очевидно, что из-за тебя, придурок. это называется посещение.       тихий хмык и гетерохром перестает рассматривать пришедшего, опуская взгляд на свои руки. прикусывает губу и начинает тереть слабо свои же руки между собой, будто нервничает или пытается убрать следы.       горячая ладонь накрывает аккуратно прохладные, сжимая совсем аккуратно и оттягивая от друг-друга. тепло. совсем. совсем нестрашно. рука кацуки была горячей, обжигающей и. теплой. совсем не огненной, совсем не больной. — как ты себя чувствуешь?       голос грубый, спокойный и взволнованный. если бы кто-то описал так голос блондина — явно бы удивились и сказали, что это не он.       и тот совсем не знает, что ответить на такой вопрос… ответить то, что уже как месяц или больше не чувствует ничего? ответить то, что устал от всего? ответить то, что страшно и больно от некогда старшего брата? сказать, что все еще винит себя за произошедшее, мол были еще варианты и тойя не пострадал бы. мол, если бы сделал что-то иное, кацуки бы не проткнули, изуку бы не оторвали руки, многие другие не получили бы ранения, что лучше бы он сам умер, чем другие? — тодороки, о чем ты думаешь? эй, не молчи.       «придурок, что ты себе опять надумал.»       бакуго сжимает сильнее ладонь, стараясь привести в чувства и понимает, что не получается.       тяжко выдыхая и становится больно, ведь эта «гордая и каменистая рожа» вовсе не камень, на лице написано столько эмоций. лицо тодороки никогда не было безэмоциональным, просто спектр чувств, которые тот не знал, как проявить.       перекладывая руку на плечо, аккуратно сдавливая, и чувствуется под рукой, какие хрупкие плечи стали.        «больше не могу, достал.» и обнимает, обнимает так крепко, как хотел еще в больнице. прижимает к себе и пытается передать все тепло этому придурку, который как и в старые времена задумался, загнался как кролик в угол. укладывая вторую руку на чужую макушку, проводя по шелковистым волосам, внимательно смотря на лицо второго, пытаясь прочитать хоть одну мысль.        и тодороки ложится на плечо бакуго, неуверенно обнимая, но держит, судорожно выдыхая. жмется, жмется к теплу, ибо совсем не хватало. — я устал и очень хочу спать. — придурок, и ты так долго думал, что мне сказать? ну, спи.        блондин гладит гетерохрома по макушке, утыкаясь лицом в нее и вдыхая запах тупой больницы, крепко прижимая к себе безвольное тело, позволяя полностью расслабиться и поспать. — это не твоя вина. ты никогда не был ни в чем виноват, просто. повезло же тебе родиться в семье тодороки, придурок. благодаря тебе живы многие. — даже благодаря мне ты тоже жив? — благодаря тебе — я выжил, жил и все еще живу.        легкий поцелуй в макушку и на плечо попадает влага, пару капель и все, зато неуверенная хватка становится сильнее, уже обнимая так же крепко. — теперь все хорошо, шо.