О недоверии

(*) – Объясни-ка, что это такое? – Сигер вламывается в мои покои с бешеной яростью. Не подобает Морскому Царю так себя вести! Даже я удивлена такой вспышке – я знала, что он взбесится, но полагала, что Сигер всё равно останется более сдержанным, и не позволит себе такого сухопутного поведения. Ошиблась, с кем не бывает? – Ты про что? – в голос побольше удивления, может быть даже испуг, только не перестараться, а то не поверит. – Вот про это! Он швыряет прямо передо мной несколько листов, исписанных неровными строками. Буквы в строках толстые, кривятся в разные стороны, точно писал кто-то, кто едва-едва постиг грамоту, но Сигера волнует не почерк, а содержание. А оно мне известно, хотя я не выдам этого. Нет, ну а чего он хотел? И Сигер, и я, и Бардо, и Алана, и ещё многие – мы все дети одного Морского Царя, и если я таилась, осторожно избавлялась от потенциальных соперников среди братьев и сестёр, отдаляя их от престола, обнажая их провалы и способствуя их ссылкам и тюрьмам, то только Сигеру хватило наглости убить нашего отца. Не своими руками, с помощью ведьмы, но хватило! Теперь он называет себя Царём, и, кажется, сам верит в это. Я знаю, мои дни сочтены. Как только народ успокоится, Сигер, зная мою натуру, поспешит и от меня избавиться. И даже скорее, чем от полукровки-брата Бардо. Потому что меня Сигер боится, знает, что я не прощу. Море не прощает и помнит всё, а я и есть часть моря. А Бардо…да что он? Полукровка! Непонятно зачем отец приближал его к трону, но я не спорила с ним и не презирала Бардо внешне, внутренне – да, презирала, но внешне была дружелюбна. А Сигер не смог. И это теперь тоже мне помогает. А содержание брошенных листков мне известно. После того, как Сигер решил сжать свою власть вокруг меня, превратив мою жизнь в тюрьму, у меня всё больше времени на планы. Вот и придумалось пошутить. Помощь служанки – верной Дануты, что подкупила местного бездарного, но шумного поэта, и вот – Сигер взбешён. Он не просто взбешён, но и напуган. Он не знает народа, он всегда держал себя дальше от него, считая себя выше. И это тоже его ошибка. Сложно ему было поздороваться со слугами, спросить как у кого дела, проявить хоть немного внимания? едва ли. Но ему даже в голову не пришло, и теперь… Соберись, Эва. Ты тоже хороша. У тебя был верный стражник – Хотэм, старый вояка, который всегда поддерживал тебя. Смогла ты его защитить от Сигера? Не смогла. Даже не попыталась, просто стояла и смотрела на его убийство. Он был благородной душой, а такие уходят первыми, поэтому не вини Сигера, лучше взгляни на себя! Взгляну, взгляну. И на строки тоже. – Что скажешь, а? – Сигер больше не может ждать. Он мечется. Он точно идёт от того же моря, что и я? иногда мне кажется что он всего-то горная речка, иначе откуда столько лишнего, совсем не царственного беспокойства? – Стихи поганые, – отвечаю я честно. – Хоть и далека я от поэзии, но даже я вижу, что это погано. – А ты их точно прочла? – он не может успокоиться. Я усмехаюсь: – Ну а то. Беру листок в руки, читаю вслух расплывающиеся строки, разумеется, безо всякого выражения: – У великого Царя, у любимого Царя, Были дети…и все ведали моря. Но Царь убит – сражён коварною зарёй, И свободен трон Морской. На тот трон сынок садится, Хоть права его ничто. И на всех вокруг он злится, Зная: ведают про всё… Как не поморщиться? Это слишком паршиво. А дальше и того хлеще – про царевну, что в тюрьме заточена, и про царевну, что при троне пленницей живёт… Первое про Алану. Я её тоже не люблю, никогда не любила. Лёгкая, смешливая, самая младшая, и совершенно глупая в своей смешливости, она не смогла склонить голову перед своим братом, признавая в нём Царя. Я смогла, а она нет. Но я старше, и Алана была любимицей отца, так что, возможно, мне никогда и не понять её. А второе про меня. – Я эти бредни читать не буду, они оскорбляют мой вкус, – откладываю листок. И чем, скажите на милость, живёт этот поэт? Стихами? Океан, не смеши меня! – Что скажешь? – Сигер нависает надо мной. Но я не боюсь. Это он должен меня бояться. Это я знаю все его деяния насквозь. Я! – Чего ты хочешь? – в голос побольше усталости. – Хочешь, чтобы мне эти стихи в страшном сне снились? – Не притворяйся! – Сигер срывается, его рука в опасном движении, но я даже глазом не веду. Порвёт листки? Слабак и трус! Ударит меня? что же, двор будет счастлив! Я ему не сестра уже, я царевна! И это превыше, чем родственная связь. – Ты что, серьёзно? – на этот раз в голос побольше недоверия и смешка. Словно я сама не верю. – Нет, ты что, серьёзно, думаешь, что это написала я? – По твоему приказу! – он сбит с толку моей реакцией. Рука его сдается, опускается, сам он отступает на шаг, ну-ну, точно сбит с толку! Сейчас я тебя и утоплю! – Океан! – обхватываю голову руками, словно та заболела от его присутствия и больше того – от его глупости, – за что ж ты так со мной, Океан? Сигер мнётся. И куда делась его ярость? он всё-таки слаб передо мной. – Да ты что, серьёзно? – теперь я подрываюсь, но расчётливо, конечно, чтобы тоже не перестараться. – Сигер! Я думала, ты умнее! Ты что, полагаешь, что я плачу каким-то уличным бездарностям, чтобы те писали сие? Где оно там? Нащупать, не оглядываясь, сложно, но я всё-таки подцепляю со стола пару листков, сама не свожу взгляда с Сигера. – Нет, ты мне скажи? Я тебе что, селёдка какая-то? Зачем я буду делать подобное, если очевидно будет, что это я? если первым делом ты подумаешь на меня? Теперь замереть, как будто я разочарована, подождать, пока смятение обретёт смысл в глазах Сигера, тяжело опуститься в кресло. – Ты уж определись, братец! – побольше горечи и усталости, – либо я для тебя представляю опасность, либо я полная дура, и в таком случае нет смысла охранять мои покои ото всех. Сигер раздумывает. Кажется, он уже корит себя. Мои слова кажутся ему убедительными. – Это было просто очень выгодно тебе, – он пытается оправдаться, но не передо мной, а перед самим собой. – Да ну? – усмехнуться, но так, чтобы не скользнуло даже тени триумфа, – правда? Чтобы ты пришёл и убил меня? или отправил в тюрьму? Или обвинял?.. Это глупо, не находишь? Ну представь, представь, если хочешь, что это я. И чего бы я добилась? Прочтут эти стишки пара десятков твоих подданных, и что? – Тогда кто? – Сигер делает вид, что не слышит моего вопроса. – Я тебе что, ветра морские, чтобы всё ведать? Ну да, на меня всё можно повесить! – теперь в голос обиды, как можно больше обиды, чтобы аж слёзы зазвучали, тут уже перестараться не получится. – У Царя что, врагов быть не может? Или я единственная сестра и у тебя, а больше ни братьев, ни сестёр? Сигер, ну разве это похоже на меня? – Нет, это слишком глупо, – в его голосе сожаление. Правильно, Сигер, это слишком глупо. Очень плохо, что ты мало читал в своём детстве. Если бы читал, знал бы наверняка – глупость и гениальность в соседях! Ты на меня не подумаешь, и любой, кто имеет разум не подумает. Но в народе неспокойно. Стихи тут, слухи там, арест Аланы, убийство Хотэма… Ты, конечно, объявил, что он заговорщик, но мы не вчера родились, и знаем – Хотэм верный стражник, он скорее сам бы умер, чем предал бы Морского Царя. Или меня, его дочь и законную наследницу. Тебе этого не простят. Море кипит, Сигер, и как ты не старайся, море не будет кипеть меньше. Все твои действия ведут к его волнению, ибо на тебе великий грех – ты убил Морского Царя – своего отца, и море тебе этого не простит. – Оставь меня, – побольше подавленности, – мне и без твоих обвинений дурно! Он не шевелится. Но я это предвидела. – Я тебя не обвиняю, – говорит Сигер, – это действительно глупо. Ты бы так не поступила? Смотрю с подозрением: не поверил и играет или поверил? Оба варианта плохи. Если не поверил, значит, я не умнее его и не смогла его перехитрить. Если поверил, тоже паршиво – это значит, что мой брат – глупец, и, что хуже – глупец жестокий. Если ты глуп, будь хотя бы великодушен, чтобы хоть что-то осталось после тебя. Если ты жесток – у тебя нет права на глупость. Но это в идеальном распорядке. – Иди, Сигер, – я прошу его уже иначе, показывая смирение и усталость. Я знаю, он хочет, чтобы я злилась, требовала его извинений, ехидствовала, а я так не поступаю – я показываю спокойствие и так возвышаюсь над ним. Он кивает: – Я уйду. Но у меня к тебе есть…просьба. Ему хочется мне приказать, но сейчас это страшно. – Какая? – Сними траур, – просит он, – неловко. Не неловкость тут причина! А стыд. И страх! Я ношу траур по своему отцу и царю, а он нет. А народ видит – царевна скорбит, а новый Царь устраивает пиры. – Когда пройдёт положенный срок, – я не отказываю тебе, Сигер, нет! Но я остаюсь на своих правах. Он хочет возразить, но не находит слов. – Надеюсь, ты на моей стороне, – формула ответа всё же находится. Я смеюсь: – Мы оба знаем, что это не так. Я никогда не буду на твоей стороне. Море помнит, Сигер, всё помнит! Возразить ему нечего. Я чувствую, как в нём крепнет мысль – Эву надо убить. Я бы на его месте тоже думала бы о том, чтобы устранить самые сильные тени. – Кстати, что с поэтом? – побольше равнодушия. Кто-то всё равно должен будет погибнуть, уйти в пену морскую. – В тюрьме. Его ждёт очень тёплый разговор с палачами. Я хочу знать, кто его нанял! – Сигер торжествует, и по его глазам я понимаю, что сама идея пытки для него равна власти. И это уже не оставляет во мне никакой надежды. Сигера надо убивать. Но умнее! И при этом самой не стать в глазах народа захватчицей трона! – Ну и дурак, – фыркаю, презираю. – Что-что? ты с Царём говоришь! – Ты ворвался ко мне даже без стука. А если я переодеваюсь? Или занята чем-то непотребным? Может я тут стихи сочиняю! – киваю в сторону поплывших листочков. Слишком много рук их держало, чтобы они хранили целостность. – Это ли по-царски? – Я твой брат! – Определись. – И Царь! Ты присягала мне! – Тогда вызвал бы меня. Он молчит. Я снова поставила его в тупик. Он Царь уже не первый день, но он по-прежнему не умеет держать и нести себя по-царски. Это на моё течение! – Объясни свою мысль! – он сердит и требователен. – Изволь! – в голосе нет равнодушия и усталости, сплошной яд. Своим тоном я пытаюсь подчеркнуть очевидность своих выводов, показать, как Сигер слаб в тактике. – Кто-то из твоих врагов, может из совета, а может из числа твоих братьев и сестёр пытается поднять смуту в народе. Ты, вместо того, чтобы показать, что акула на водоросли внимания не обращает, бросаешься эти самые водоросли терзать. Дурная репутация тебе обеспечена. А твоя нервность по подобному делу покажет, что зерно правды есть. ты, конечно, не переживай, я-то глубину правды не открою, но народ видит тебя, твою реакцию, узнает и твои действия. Почему, скажите на милость, это вообще надо объяснять? Разве это и без того не ясно? – Об этом я не думал, – признаёт Сигер. – И что же ты скажешь, сестрица? Отпустить его? – Пошли его куда-нибудь…– машу рукой. – На корм рыбам? – Океан! Ну что за идея? Отправь его, вроде бы и по делу, а вроде в ссылку… – Куда же? – Сигер ждёт моего ответа. какая-то странная насмешка, которая мне совсем не нравится, уродует его лицо. – К сухопутным! – я делаю вид, что придумала это только что. – А? без моря нам всем тяжело. А ты отправь его…ну не знаю, записать какую-то самую лучшую песню. Или стих. – У сухопутных-то? – Сигер откровенно сомневается. – Лучше этого уж точно, – я изображаю брезгливость, показывая на листочки с погаными стишками. Сигер мне не верит, я чувствую, но моя брезгливость неожиданно утешает его. Действия, выраженные в жестах, в мимике и тоне голоса всегда вызывают больше отклика, чем слова. – Ну и почему… Сигер осекается. Он думает. Он мне верит и не верит. Он считает, что этот поэт может быть всё-таки моим союзником, тайный, вторичным, но союзником. Значит что? надо его отделить от меня. Наверное, ему кажется, что я блефую, когда предлагаю послать морского человека к сухопутным. Верит? Не верит? Я бы себе не верила. – Может быть, ты и права, – что он решает, я не могу понять. – Я подумаю над этим. Сигер хочет уйти. Ему тяжело долго находиться со мной рядом – он в напряжении, которое можно почти физически ощутить. Я тоже в напряжении. Каждый жест, каждое слово, каждый тон надо продумывать, а это тяжело. – Сигер, оставь мне эти стишки. Он удивляется. Я напоследок снова сбиваю его с мысли. Он погружён в тяжесть решения, а я опять вклиниваюсь, вбиваюсь непрошенной волной в мирное, хоть и зловещее течение. – Это ещё зачем? – снова подозрение. Он мне не верит. – Вдруг я напьюсь синего вина и решу писать поэмы. А так взгляну, и меня ослабит желание… Я издеваюсь и этим вывожу его из себя. – Забирай! – Сигер кидает замученные внимание листы в кресло. Листы рассыпаются небрежно, падают… Он уходит. Это уже облегчение. В его присутствии море во мне злится – на него и само себя. Я должна его убить, разорвать его в клочья, низвести до пены, но я проиграю, если сделаю это и поддамся порыву. Море, прости меня. Я помню, как и ты, я помню. Но ты можешь кипеть во мне, а я кипеть не могу. Бардо появляется где-то через четверть часа. Полукровка-братец… такой же пленник как и я. его дни сочтены, они ещё короче моих – меня народ хотя бы знает и любит, а Бардо точно несдобровать. – Я слышал про стихи, которые разошлись на площади. Сигер ничего тебе не сделал? – он тревожится, ох, милый братец! Нельзя быть таким наивным. Или твоя наполовину сухопутная душонка тебя этому не научила? – А причём тут я? – никто не должен знать правды. Моя Данута умеет хранить тайны и умрёт за меня, а Бардо просто умрёт, он не умеет держать море в себе, да и моря в нём немного. – Разве…– Бардо теряется. Смешной и наивный. Человек! всё равно человек. впрочем, тише, Эва, не будь так жестока к людскому роду, тебе у них скоро просить помощи. – Я что, дура? – Бардо, ты не представляешь, какая я дура на самом деле, но вы и не должны представлять. Вы все. Это тайна царевны. Я совершаю ошибки, но когда я в них признаюсь и кому – ведает только Океан. А он хоронит в себе все внутренние тюрьмы. – Прости, – он смущён и напуган, – просто мне показалось, что Сигер разозлился. – Ему полезно. – И пошёл к тебе. – Всё одно – мимо. Никто не знает всего. Данута знает одну часть, верные мне советники – другую, Бардо третью… – Я с плохой новостью, – вдруг говорит Бардо и море внутри меня тревожится и темнеет, готовое проглотить все новые обиды, лишь бы утешить боль. – Говори! – не тяни, Бардо, не тяни, в этом нет милосердия. – Сигер подумывает о женитьбе. Уже пошли размышления о том, чтобы знатные морские народы готовили дочерей на смотрины. Бардо смотрит на меня с испугом – он тоже боится меня, хотя я его сестра и мы союзники. Правильно, всё правильно – тот, кто правит, всегда должен вызывать страх. И страх этот понятен. Я должна взбеситься – новый брак Сигера – это новые наследники, новые претенденты на престол и тогда, даже если Сигер будет убит, у него будут дети, которые займут трон. А Эва в стороне. Вот только ты ошибаешься, Бардо, полагая, что это новость. Более того – ошибается и Сигер, полагая, что это его решение. Это решение царевны Эвы, переданное ему голосом Советника Амикуса – старого друга моего отца, верного слуги Царства. Амикус не хочет служить глупцу и отцеубийце. Амикус хочет служить морю, а море нужно уважать. В Сигере же Амикус не видит ничего, что вызывает в нём уважение. – Это мне известно. – Эва, надо спешить, ведь если… Океан! Океан, вразуми их! Почему я снова должна объяснять очевидное? – Зато Сигер будет занят! Я рублю слова грубо. Знаю, Бардо не виноват. Но я должна, должна быть грубее для самой же себя, иначе меня охватят страхи, сомнения и сожаления. Пока Сигер выберет себе невесту, пока будет сомневаться…он большой любитель женской красоты, а мои советники устроят свару, требуя от него разных решений. Да-да, Сигер, у меня уже есть советники. Только суть Царя в том, что он слушает-слушает, да сделает так, как ему кажется верным. А ты, известный ценитель женской красоты, будешь на этом распутье очень долго. – Эва, я могу помочь, – у Бардо печальный голос, – ты единственная, кто всегда относился ко мне с вниманием. Я хочу быть тебе полезным. Я ненавидела тебя, Бардо, за то, что ты полукровка, и ты всегда будешь мне ненавистен за своё происхождение. Но у тебя есть связь с сухопутными, а у меня её нет. а Сигер и вовсе не смотрит в эту сторону, а зря. Сухопутные хорошо истребляют море, хорошо травят в нём рыбу и пусть плата за это велика – гневом моря, глупо отрицать их силу. И эта сила мне сгодится. Я покажу им твои сокровища, Сигер. Да, теперь они твоя. Я позволю им ограбить твои моря. И ты покажешься народу слабым, пустым царём! А я… я буду защитницей Морского Царства. Даже если для этого придётся в Царство пустить врага. Море меня за это не простит, но я действую на его благо. Я подниму в нём волнение, чтобы потом успокоить. А за грех перед водою заплачу сполна. Как выставлен будет счёт, так и заплачу и не буду просить об отсрочке. – Ты мне скоро можешь понадобиться, Бардо. Лукавить нельзя. Он всё равно полностью мой, а лишняя ложь – лишняя тень. Солнцу не пробиться через толщу воды и через толщу теней. Не стоит лгать на мелочах, и тогда можно соврать на великом. – Ты можешь мне доверять, – напоминает Бардо. он хочет действовать, но пока его нельзя вести вперёд. Скоро, очень скоро, я попрошу его об услуге. Но пока – нет! – Будь на моей стороне. – Всегда! – заверяет он с горячностью сухопутной душонки. Опрометчиво. Море помнит все клятвы. Даже случайные, и спрашивает по ним очень жестоко. – Храни тебя Океан! В моём голосе нет иронии. Сейчас он мне нужен. И сейчас Океан его должен хранить. *** Сигеру не нравится моя идея и в то же время нравится. Он верит мне и не верит. Его мечет из стороны в сторону, от «да» к «нет» и обратно. – Ладно… этот бездарный поэт… – Ликомид, мой Царь, – подсказывает Амикус, даже не глядя на меня. я для него не существую для всех. Только он – Царь. А то, что творится за тронным залом – это совсем другое. – Да-да…Ликомид, написавший заведомую клевету обо мне и моих сёстрах и братьях, должен отправиться в качестве наказания на сушу. На лунный месяц. А чтобы ему ссылка не была бездельем, пусть соберет нам лучших земных песен. Сигер горд своим решением. Перешёптываются советники – мудро…вроде бы. Или нет? жестоко отправлять к сухопутным морскую душу! – Песни для Аланы? – я говорю вроде бы как необдуманно, но это, конечно, расчёт. Алана в тюрьме. Алана – мятежная царевна, что легче всех танцевала при жизни Морского Царя. Я опускаю глаза под бешеным взглядом Сигера. Он зол на меня, но это неважно – важно то, что меня услышали, и что я напомнила им – Алана – такая же царевна как я, в тюрьме! Слышите? Вы ведь все знали ее легкость и мягкость, допускаете ли вы в ней мятежность? – Эва, ты нездорова? – заботливо спрашивает Сигер, не представляя, как прав. Я и впрямь нездорова. Я боюсь, что ты меня отравишь, и принимаю белый яд малыми дозами. Во-первых, защита. Во-вторых, мне скоро станет дурно, и лекарь, который, разумеется, понял направление морского ветра, по секрету сообщит, что царевну Эву, похоже, подтравливают… Кто на это способен? Шёпот тут, шелест там… я выдержу – море не даст мне сгинуть так быстро и легко, да и дозу я рассчитала верно, знаю. Понедужит, но я сильнее недуга. Да и не до того тебе, Сигер, ведь Ликомиду уже передано послание – от одного из стражников, для которого убитый тобой Хотэм был отцом: если хочет Ликомид свободы и власти, если хочет буйства морского и почестей, пусть передаст весточку от царевны Эвы сухопутным. Пусть идёт к любому земному Царю, да скажет ему, что море откроется… И неважно, неважно знать сухопутным душонкам, как оно после того закровит и закипит. (*) Больше историй о Морском Царстве в рассказах «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении», «Об одном колдовстве», «Смута», «Первый шаг». И «Пена расходится морем». Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке…