Никогда...
29 июня 2024 г., 19:41
В Атами пахнет сгнившими и ссохшимися под лучами палящего солнца водорослями и солью. Этот запах не просто с первыми глотками воздуха при выходе из поезда врезается в носоглотку, покрывая плёнкой гортань, нет — он будто бы давно въелся в стены старых домов от побережья до станции и пропитал собой кожу и волосы местных жителей.
Вниз по улочке, куда ведёт его навигатор — Гето услужливо скинул адрес с припиской Не заблудись, вот же говнюк! — уже продают мидии и рыбу с утреннего улова. Воняет до блевоты омерзительно, но Годжо всё равно вежливо улыбается и качает головой на зазывания местных торгашей. Решительно топает мимо, активнее перебирая длинными ногами.
Палатка с поделками из ракушек игнорируется ещё до того, как старенькая продавщица успевает раскрыть рот — на горизонте замаячил ларёк с вагаси… блять! Вообще-то, Сатору опаздывает… вообще-то, они должны были выехать вместе, но Годжо внезапно — а как же иначе — отправили на задание в какой-то жопе географии. И — вообще-то! — Сугуру ждёт его со вчерашнего вечера…
Подождёт, не маленький!
Хмыкает Сатору и останавливается у цветастой вывески «Сладости Ишимуры».
В уголках губ, так и ползущих от наслаждения к ушам, хрустит сахарная пудра от дайфуку. Годжо давит довольную лыбу, отсчитывая монеты, и возвращается к экрану телефона, где поверх карты захудалого портового городка префектуры Шидзуока уже болтается гневное сугурово Ты где?
Узкие, шириной не больше, чем в две комнаты, домишки жмутся друг к дружке обшарпанными и обвитыми плющом боками. Меж ними едва ли кошка пробежит, человеку и вовсе не протиснуться. Но навигатор игнорирует габариты саторовых плеч и настойчиво рекомендует именно эту дорогу. Дурацкая стрелка так и вопит на него через дисплей Эй, чувак, там точно есть улица, тебе туда! И Годжо вдыхает поглубже, протискиваясь бочком. Все равно цепляет локтями куски обваливающейся штукатурки.
Нет, он определённо убьёт Сугуру. Если и не убьёт, то хоть разочек шарахнет синим для проформы. А ибо нехуй! Нехуй тащить его, невыспавшегося и голодного, после ночного задания в романтический уикенд к чёрту на рога! И не приведи Господь Сугуру заказать рёкан — одним синим не отделается, если Сатору будет вынужден отлёживать костлявый зад на грёбаном футоне.
Гето встречает его на пороге обветшалого двухэтажного здания, под табличкой «Отель». На ней же и заканчиваются отельные признаки этой постройки, наверняка, периода раннего Сёва, но Годжо облегчённо выдыхает — никаких футонов! — и смеряет взглядом широкоплечего Сугуру, еле втиснувшегося в дверной проём. Сатору хихикает тихонько в кулак и обыкновенно лезет обниматься.
— Сначала душ!
Отрезает Гето беспрекословно и утягивает оторопевшего Годжо в глубь этого черепашьего домика. На лбу наливается очередной синяк от низкой перекладины.
***
Когда Сугуру воодушевлённо озвучивал Нас ждёт романтическая поездка к морю, Сатору представлял во всех красках ошеломительный секс под шум прибоя. Гето же имел ввиду многочисленные пешие прогулки под адским пламенем небесного светила где-то по храмам и историческим памятникам. И в логической цепочке Годжо оказались проёбанными пару звеньев к ряду, потому что… Ну вот что может быть такого романтического в игнорировании музея эротики в угоду старой пагоде с перекрашенными недавно воротами? Ладно, вид оттуда был и правда фантастический — весь Сагамский залив как на ладони. Но у Сатору под рубахой между лопаток непрекращающимся потоком катятся крупные капли пота, волосы безжизненно повисли и липнут к изнывающему от зноя лицу, а Сугуру как ни в чём ни бывало покупает в автомате горячий чёрный кофе и уводит его ко входу в порт. Годжо обречённо выдыхает, забирает протянутую холодную колу, и жизнь кажется чуточку лучше с первым освежающим глотком и прохладным морским ветром, обдувающим поджаренные за день щёки. От любви к экскурсиям и туристическим поездкам Сатору далёк. Его бесит жара эта, толпы людей, приехавших со всей страны посмотреть летние фейерверки в атамском порту. Годжо — сильнейший, на минуточку! Он и сам может невъебенный салют в любой момент устроить. Но… Но Гето улыбается, когда держит его влажные пальцы в своих и ведёт по причалу, где рядами выстроились белые катера, новенькие блестящие на солнце яхты и мелкие, местами проржавевшие судёнышки, на которых рыбаки по утрам выходят в залив за свежим тунцом и вонючими этими мидиями. А когда Гето вот так, по-доброму, улыбается, у Сатору в грудине растекается карамельная, сладкая-сладкая, до скрежета зубов приторная, нега. Золотистая, с оттенком лоснящейся в лучах заходящего солнца сугуровой кожи, любовь. Наверное, ради этого и жару перетерпеть можно — думает Годжо. И уголки его губ снова ползут по направлению ушей. Это даже лучше сахарной пудры с дайфуку. Вообще с Сугуру легко. Сидеть вот так на берегу залива, наблюдать, как солнце пунцово-багряным боком вылизывает гладь воды, смущающе румянит, окрашивает в цвет переспелых абрикосов, что он на рынке видел по пути от станции. С Сугуру легко на миссии отправляться в Богом забытые деревушки, бродить по кладбищам, выискивая проклятия, глядеть во все стороны, чтобы спину его широченную успеть прикрыть. И не сомневаться совершенно ни секундочки даже, что он точно также на чеку, что саторова задница для него ценнее всего прочего — во всех смыслах! С Сугуру легко на общажной койке леностно валяться, вытянув ноги, перекатывать шарики в телефоне, пока он с важным видом какую-то оккультную муть читает. И в этот момент брови его сходятся на переносице, образуя небольшую складочку — умилительно. Сатору только радуется, что Гето показушничает, не носит очки, и над книгой что крот щурится. С Сугуру много чего легко. Жить — невозможно. Строить планы, цели какие-то общие ставить, вроде, покупки дома к тридцати и пары розовощёких мальцов. Вообще, бестолковая затея в их случае; от того, видимо, и цепляет. От того Сатору и ссытся каждый раз, стоит их порознь на задания отправить. От того и становятся особенными вот такие редкие вечера с чужой горячей ладошкой, сжимающей хрупкие — только Сугуру таким его видит — пальцы едва ли не до хруста, в попытке через касание подобное выразить весь спектр собственных чувств. Потому что обыкновенно, по-человечески, просто не умеет. Но даже если бы Гето не являлся одним из величайших шаманов современности, а был, скажем, банковским служащим, преподавателем латыни или пусть бы водителем мусоровоза — Сатору в моменте представляет литые титановые плечи, стянутые лямками синего комбинезона, тут же сглатывает шумно — даже так Годжо бы непременно в него влюбился, потому что… ну, это же Сугуру! В смысле вы не поняли — его Сугуру! — Не подавись! Бросает с ухмылкой его Сугуру, вытирает фантомную слюну в уголке тонких саторовых губ. Целует украдкой в кончик обгоревшего носа и поднимается устало, отряхивая брюки от песка — всем своим видом даёт понять, что на этом их культурная программа закончена. А Годжо и рад. На небе уже видны первые звёзды. Им вторят огни судов в заливе, перемигиваются где-то между чернотой горизонта и водной гладью, отражающей небосвод. Гето тянет руку, помогает подняться и нерасторопно обнимает за талию. И шепчет горячо, пошло так, прямо в ухо: — Надеюсь, ты нагулял «аппетит»? Щёки Сатору рдеют — опрометчиво палят даже в сгустившихся сумерках. Сугуру смеётся и крепче обнимает. Шепчет дурацкое Потерпи куда-то в изгиб шеи. И снова целует, солёно и солнечно.***
В темноте небольшой комнатки душно и, кажется, что влагу можно потрогать руками. Как в предбаннике. Сатору никогда и в онсене-то не был, но отчего-то ему думается, что там ровно настолько же, как в аду — паршиво. Дышать невозможно; от жары и влажности лёгкие готовы схлопнуться. Сугуру в очередной раз фыркает что-то похожее на Извини, которое не разобрать среди сквозящей меж букв неспособности признавать собственные косяки. На улице около тридцати даже после заката. От палящего за день солнца здания прогреваются до фундамента, уличные электрощитки едва не переплавляются под прямыми лучами. Ожидаемо — для всех, кроме двух залётных токийских шаманов, — к вечеру наиболее старые постройки могут остаться без электричества. Закоротило пожал плечами хозяин отеля и сунул в руку Гето допотопный фонарь на батарейках. В ответ оставалось лишь мученически вздохнуть и молиться, чтобы Годжо не подкалывал его с этим проёбом следующие… сколько получится лет. Сугуру открывает нараспашку окно. Тёплый ветер шелестит в ажурных занавесках, приносит первые раскатистые залпы салютов с побережья. Сатору обнимает со спины и носом зарывается в чёрное золото волос. От Гето пахнет морской солью, свободой и любовью… безграничной, что тот океан — чуть ближе шагни и под волнами этой едва сдерживаемой нежности сгинешь, захлебнёшься ею. И Годжо шагает. Делает крохотный совсем шажок, чтобы ещё ближе прижаться, чтобы забраться под кожу, врасти намертво, вплавиться, лишь бы никогда-никогда… — Сугуру, люблю тебя Шепчет Сатору и ветер относит его слова к морю, готовый растрепать всем атамским морякам и чайкам в порту о том, какой же этот ваш сильнейший в самом деле неженка. — Знаю Сугуру разворачивается, касается сухими от просоленного ветра губами. И поцелуй этот нежным назвать не повернулся бы язык. Гето целует всё равно что душит: до жгучей рези в межреберье, аляпистых пятен на месте тёмной комнаты и шума волн, разносящихся эхом по черепной коробке. Годжо чувствует себя астронавтом в водах Атлантического или Тихого: такой же бесполезный и абсолютно беспомощный в этом блядском скафандре, запертый как рыбка в аквариуме за круглой стекляшкой шлема — задыхается и вот-вот сдохнет. Сугуру толщей воды окутывает своей пыточной лаской, утягивает на дно. Туда, где среди проржавевших обломков кораблей погребены самые страшные его тайны и самые мучительные сомнения. Сатору видит их на дне чужих зрачков. Распахивает глаза пошире, когда Гето разрывает поцелуй, делает глубокий вдох. Жив… — Сугуру, давай не расстанемся никогда Гето всем словам предпочитает действия, и вместо ответа валит Сатору спиной в мягкие застиранные простыни. Стреляет в лоб поцелуем Да. Переворачивает, заставляя стояком упереться в матрас, и вгрызается резцами в тонкую кожу у загривка. На языке Сугуру Гето это, вроде как, означает Давай, но Годжо до последнего не верит — свой экземпляр словаря он бездарно просрал среди учебников по магическим техникам и видам проклятий. Но Гето не успевает проглотить короткий палевный стон — Сатору улыбается, зарываясь носом в подушки. И гнётся мартовской кошкой, виляя щуплым задом. А Сугуру хочется стекать по его спине солёными каплями, облизывая выпирающие лопатки. Ниже… ещё ниже по ямочкам поясницы, в трещинку меж двух упругих ягодиц. Гето шумно сглатывает и наклоняется — вторит капелькам пота, собирая их своим горячим языком. Сатору в его руках точно благородная сталь в кузне плавится, когда Сугуру самым кончиком скользит, раздвигая два бледных полушария, пробиваясь ко входу с целеустремлённостью ледокола в водах Арктики. Помогает — придерживает пальцами, вылизывает шелковистые мелкие складочки и сам едва ли не в унисон с прогнувшимся до хруста в спине Годжо стонет. Ёбнутся можно — какой же Сатору везде сладкий! Добавляет указательный и заходится в акустическом экстазе от этих хлюпающих звуков. Годжо под ним расслабляется, течёт подтаявшим на солнцепёке ванильным мороженым — белым пачкает казённые простыни. И в голове его ровно та же ваниль, до безобразия сладкая, липкая настолько, что последние работающие извилины меж собой давно уже склеены. Потому он только узкие бёдра вскидывает — выпрашивает. В беспроглядной практически тьме ярким флуоресцентным пятном маячит саторова макушка. Гето за неё, как боцман за маяк, цепляется взглядом. Отрывается и губами петляет выше по позвонкам — пересчитывает. Приподнимает тощий зад под собой, нарочито медленно пристраивается. Годжо лишь ноги шире разводит и оборачивается. И в лице его, в осоловелых растаявших льдинках глаз столько мольбы. Не чистосердечной — похабной, как у портовой девки из Ёкосуки перед воротами американской базы ВМС. Но Сугуру нравится. До крепко сжатой в ладонях тощей саторовой задницы. До тихого полувыдоха-полустона, когда он подставляет головку к вылизанной дырочке. До отпечатавшихся на сетчатке звёзд, далёких и ярких, когда толкается уверенно — не впервой же. До скомканного и собственным всхлипом смазанного Люблю промеж мокрых лопаток, когда входит с натугой до основания. Застывает выжидающе. До умопомрачительно развязного с лёгким укором Двигайся, доносящегося от изголовья кровати. И Гето слушается. Всегда слушался и всегда будет. Не в его силах противостоять сильнейшему, когда тот так по-блядски елозит коленками, путаясь в белье и собственных ощущениях, и жмётся ближе. Кожей к коже. Сугуру ебёт умело. Как в последний раз. Будто завтра никогда не наступит. Будто и вовсе весь мир сгинет в пучине небытия, если член его, Гето Сугуру, не войдёт настолько глубоко, ознаменовывая подобным слияние величайших среди всех живущих. Ножки кровати скрипят надсадно, практически жалобно под весом двух возмужавших детин, изголовье шкрябёт обветшалую штукатурку. И Сатору запоздало думает Лучше бы футон, когда Сугуру вбивает его в старый, промятый кем-то до них матрас. Когда жёстче сжимает под рёбрами, к себе притягивая, насаживая на член так, что у Годжо в уголках глаз собираются слёзы, склеивают меж собой белёсые ресницы. Сатору щурится; несколько капель звонко ударяются о подушку. Глушатся гортанным рыком за спиной. Чужая рука опоясывает, вынуждает подняться, врезаться локтями в раздражающий своей мягкостью хлопок. Ладонь по-хозяйски окольцовывает член, вторит поступательным в задницу. Годжо не сдерживается; стонет в голос, протяжно и сладко — в рот он ебал постояльцев этого вшивого отеля. Пусть вся округа знает, насколько Сугуру Гето хорош в жёсткой ёбле и нежен в этих смазанных поцелуях, затерявшихся между лопаток. Его вымышленный скафандр трещит по швам, стекло этого блядского иллюминатора крошится — Годжо Сатору выброшен в бескислородное вакуумное ничто. В глазах плеяды звёзд, и весь млечный путь на изнанке век отпечатан. В голове — белёсый туман. Вся вселенная схлопывается в одну точку, пульсирует, сжимается до звенящей тишины, бьющей по ушам сильнее, чем гудок заходящего в порт парохода. Сатору глотает ртом воздух в попытке насытить лёгкие, в попытке сохранить остатки разума. Всё бессмысленно, всё — ничто в сравнении с этой эйфорией, накрывающей его бархатной чернотой космоса. Когда идеальный член Гето в очередной раз задевает ту самую, нужную точку. Когда Годжо сжимается до хруста пальцев на ногах. Когда кончает, оскверняя чужую ладонь густыми следами своего беспечного кайфа. Когда принимает в себя всё до последней капли, позволяя Сугуру вгрызаться зубами в костлявое плечо и придавливать всем своим весом к мокрой постели. Над левым ухом слышится рваный вздох. Гето приподнимается на локтях, перекатывается на бок лениво и шепчет в темноту отельного номера: — Никогда Наверняка, пиздит Но Сатору счастливо улыбается. Пусть это никогда продлится подольше.
