Оставь же сына, юность хороня…

По совести скажи: кого ты любишь?

Ты знаешь, любят многие тебя.

Но так беспечно молодость ты губишь,

Что ясно всем - живешь ты, не любя.

— Уильям Шекспир, Сонет 10

Лязг стали о сталь разбивает тишину тренировочной площадки. Ни свет ни заря, Гвейн уже вытащил мальчишку на корт, хотя не ясно, кто кого вытащил из постели — Гвейн Дейрона или Дейрон своего дядюшку. Младший принц уверенно наносит удар за ударом, подныривает под чужую руку и почти сбивает противника с ног ловкой подсечкой, но Гвейн реагирует быстро. Он только успевает закрываться щитом и отходить от ударов, защищаясь от племянника, который, казалось, то ли преследовал цель убить дядю, то ли выместить на нем свой гнев, и лишь немногие, кто хорошо знал мальчика, понимал — для него это самая обыкновенная тренировка. Деймон весело хмыкает про себя — Драконья Кровь рано или поздно найдет себе выход, сколько ни пытайся её сдерживать смиренными молитвами в тишине септы под чутким взором Воина. — Принц Деймон, — Отто ступает тихо и не спеша, сложив руки за спиной. Близко не подходит, останавливается в паре метров от него, окидывая Таргариена оценивающим взглядом. — Я не кусаюсь, Отто, подойдите ближе, — лениво бросает порочный принц, даже не поворачивая головы. Тренировка младшего племянника, казалось, интересовала его куда больше, чем разжалованный с должности десница. — Если так боитесь, чего ж пришли без сопровождения? Мужчина игнорирует его подколки и поворачивает голову к тренировочному корту, где Гвейн позорно проигрывает юному принцу, позволив тому уколоть себя острием меча в грудь. Эймонду, думается Отто, было бы интересно взглянуть на растущее мастерство младшего брата, наконец он бы нашел равного себе по силе и по статусу соперника помимо сира Кристона, который медленно, но верно, уже сдает свои позиции. — Вы удостоились почтить нас своим визитом. Не припомню, когда вы в последний раз посещали Старомест. — Я член королевской семьи, Хайтауэр. Принц. Неужто мне нужно спрашивать у кого-то разрешения для того, чтобы посещать подвластные драконам земли? — Дейрон и Гвейн вступают в новое сражение, теперь ведет Гвейн, видимо заметивший нежданных зрителей, но Дейрон не теряется, а уверенно дает ему отпор. Отто снова оставляет колкость без ответа, тарабаня пальцами по холодному камню парапета, сосредоточенно наблюдая за поединком своих… сына и внука. Визит Деймона не предвещал ничего хорошего, стоило ему только когда-то заявиться у ворот Красного Замка, можно было ожидать чего угодно – будь то вновь убитый бедняк из Блошиного Конца или разъяренный владелец трактира, требующий возместить нанесенный принцем и его компаньонами ущерб в очередной пьяной драке. От Деймона никогда нельзя было ожидать ничего хорошего, даже если казалось, что ничего хуже, чем насмешки над покойным племянником в борделе, он ничего не вытворит. – Отто, – принц протяжно стонет, выгибаясь в чужих руках. Короткие ногти впиваются в напряженную спину десницы, расчерчивая на лопатках красные полосы. Смесь ароматов древесины и мокрой хвои резко контрастируют с запахом гари и дегтярного мыла, наполняя легкие и опьяняя разум. Мужчина утыкается носом во взмокшую шею, ярче ощущая запах горящей травы на поле брани, горелую плоть и отчаянье; боль, которую испытывают воины, содрогаясь в агонии, пока драконье пламя пожирает их целиком. Деймон пахнет как пламя, как дракон, который сжигает все на своем пути, пережевывая горящих врагов в клыкастой пасти, чтобы после взмыть в небо, пронзив его своим громогласным ревом и взмахом исполинских крыльев. — Не думал, что ваш сын настолько плох в битве. Что сейчас, что во время нашего последнего столкновения, он остается не самым грозным противником, — разрывает наступившую между ними напряженную тишину Деймон. Дейрон опять побеждает своего дядю, хоть эта победа и далась ему с большим усилием, нежели предыдущая. Отливающие серебром кольца кудряшек неприятно липнут к покрытому испариной лбу и вискам, пока мальчишка пытается восстановить дыхание, оперевшись на воткнутый в землю меч. Он стирает небрежным движением руки капельки пота, стекающие по его шее под ворот темно-зеленого, расшитого золотом, дублета и широко улыбается, глядя на то, как Гвейн в несколько глотков осушил флягу с водой. — Возможно, не прояви вы свою знаменитую «находчивость» в том поединке, он бы смог доказать вам обратное, — Деймон в ответ издает тихий, издевательский смешок, не сводя взгляда с племянника и Гвейна Хайтауэра, что с позором проигрывает желторотому юнцу в тренировочном бою на глазах у одного из искуснейших во всем Вестеросе мечников. — Гвейн только сдал свой пост, толком не отдыхал. Дейрон же старается приступить к тренировкам, стоит первым лучам солнца показаться на горизонте. Мальчик мечтает примерить белый плащ и возглавить гвардию при своем отце. — Благородно. Визерис бы оценил, если бы ему не было так сильно плевать на мальчишку. Не уверен, помнит ли он вообще, как его зовут, что уж говорить о чертах его лица. В нос бьет резкий запах гари, и от незнания можно было бы подумать, что что-то неподалеку горит, но это был всего лишь Деймон, крепко сжавший пальцами каменное ограждение. Племянник снизу вновь скрещивает мечи с Гвейном, не жалея себя, целиком и полностью отдается сражению, как какому-то смертоносному танцу, где вести может только один. Мальчишка наивно лелеет надежду на то, что его отец возложит ему белый плащ на плечи и торжественно вручит меч, назвав его своим верным защитником, сиром Дейроном Таргариеном. Наверняка мечтает увидеть в глазах его гордость за своего отпрыска, почувствовать отцовскую любовь, в которой Визерис, медленно гниющий слепец на троне, в той или иной степени обделил каждого из своих детей. Но именно за этого мальчика было обиднее вдвойне. Вот он — вдали от дома, сражается со своим непутевым дядей до ломоты в мышцах, размахивает мечом, стирая руки до кровавых мозолей, а после пускается ввысь на Тессарион, облетая Старый Город по кругу, демонстрируя всем и каждому величественную красоту Синей Королевы. Настоящий, истинный Таргариен чахнет вдали от своего дома, воспитываемый чуждыми их роду традициями и обрядами, не имея даже подле себя достойный пример. Небось мейстеры и септоны изо дня в день внушают ему мысли о всей грязи и пороках, которые пришли в Вестерос вместе с приходом драконов. Визерис отослал его куда подальше со двора, только ему исполнилось двенадцать лет от роду, видимо не зная, как разрядить накалившуюся обстановку между враждующими Алисентой и Рейнирой, чья взаимная неприязнь передалась и их сыновьям. – Это твоя идея или твоя шлюха-жена постаралась? – Деймон вломился в королевские покои, расталкивая пытавшихся удержать его стражников. – Для чего ты отсылаешь его в Старомест? Неужели твоя добродетель столь скоротечна, брат, уже претит мысль о нем подле себя? Не нравится, что подле твоих детей растет мой… – Деймон! – криком перебивает Визерис. Мейстер и слуги, обрабатывавшие гноящиеся нарывы на его спине, делали вид, что ничего не видят и не слышат, вперив взгляды в пол. Небось уже завтра пол Гавани будет перешептываться об очередной ссоре сыновей Бейлона. – Выйдите все, – обернувшись через плечо, кидает мейстерам король. – Но, ваша милость… – Вон! – прикрикнул Деймон на пожилого мейстера, и тот покидает королевские покои, уводя с собой своих помощников и семенящих за ними следом разволновавшихся служанок. – Что это все значит, Деймон? – Визерис опускает задранную ночную рубашку на спину, скрывая под ней нарывы, и поворачивается к брату. – Как ты смеешь врываться в мои покои и устраивать весь этот цирк? Оскорбляешь королеву, несешь черт знает что, обвиняешь меня в чем-то, перепил со шлюхами в борделе? – Не делай вид, что не понимаешь, о чем я, братец, – шипит Деймон, опершись обеими руками о небольшой столик, где мейстер ранее разложил свои инструменты вместе с горько пахнущими настойками из неизвестных ему трав. – Для чего ты отсылаешь Дейрона в Старомест? Так еще и делаешь из него жалкого чашечника. – Дейрон будет служить не только, как ты выразился, «жалким чашечником», он также будет служить оруженосцем у лорда Ормунда Хайтауэра. Будет набираться опыта, глядишь, как и ты, дослужится до рыцарских шпор в свои шестнадцать. Мальчик безусловно обладает талантом владения мечом, и талант его не должен пропадать зря. В Староместе служит много достойных рыцарей, у которых он многому может научиться, там же находятся его ближайшие родственники по матери. – Ну конечно, – Деймон презрительно хмыкнул, как он и предполагал. – Алисенте настолько опостылело воспитывать бастарда? Решила избавиться от него? «С глаз долой, из сердца вон»? Король устало вздыхает, потирая двумя пальцами переносицу. Ему стоило послушать своих советников, отказать брату в прошении вновь занять место в совете после того, как он вернулся со Ступеней, но взыгравшие в нем братские чувства при виде склонившегося перед ним Деймона сыграли с ним злую шутку. Однажды он уже ошибся, позволив ему присоединиться ко двору как своему верному защитнику и дав ему возможность проявить себя в глазах лордов не только как нарушителя спокойствия, не только как «Порочного Принца» из Дома Таргариен, а как благородного мужа. Как же он тогда ошибся в своем решении. – Алисента любит его, Деймон. Иногда кажется, что даже больше, чем Эйгона или Эймонда, которым она по сей день подтирает носы. Она его мать, и, поверь мне, ни одна мать не пожелает зла собственному дитя. А теперь прекрати оскорблять свою королеву и возвращайся к своим делам. Я не желаю больше слушать твои истерики по поводу принятых мною решений. В ближайшее время Дейрон отбудет в Старомест, если захочешь, можешь с ним попрощаться, только я не знаю, как он отреагирует на внезапный любовный порыв родного дяди, что ненавидит его за то, что он отдаляет его от Железного Трона все дальше. – Что на нем надето? – кивает на темно-зеленый дублет Деймон. – Не забывайте, что он член дома драконов, и цвет драконов далеко не зеленый. – Это подарок от Алисенты на его четырнадцатые именины. Ребенок тоскует по своей матери, что вполне естественно, восполняет горечь разлуки её же подарками, – отвечает ему Отто, наблюдая за тем, как очередное сражение близится к концу и далеко не в пользу Гвейна, что начинает выматываться, пока его соперник только больше загорается азартом и вкладывает остатки собственных сил в отточенные удары. «Если бы она хоть чуть-чуть любила его, не отослала бы сюда», – слова вертятся на кончике языка, но Деймон сдерживается, молчит. Как бы велика ни была его ненависть к королеве-консорту и как бы сильно он не желал ей как можно больше бед в жизни, принц осознавал, что любая другая женщина на её месте отказалась бы от этой грязи и лжи. Отказалась бы от воспитания бастарда, как ей сказали, рожденным от семени её мужа служанкой. Деймон только мог смутно представлять её реакцию на то, что было велено ей сделать. Плакала ли она? Кричала, бранилась? Пыталась ли выцарапать Визерису глаза за измену или молча, склонив голову, подчинилась приказу супруга и взвалила на свои хрупкие плечи воспитание переданного ей на руки крохотного свертка. Почувствовала ли она к нему хоть что-либо, взглянув на его курносый носик, выглядывающий из вороха шелковых пеленок, или была настолько опечалена предательством нелюбимого мужа, что, укачивая его перед сном на руках, молила Семерых избавить её от этой ноши? Мало ли о чем болтают при дворе. Чтобы утешить рыдающего ребенка у всех на глазах или, наплевав на установленные правила, усадить его к себе на колени за столом во время большого пира, — большого ума не надо, это далеко не показатель вселенской любви к мальчику. «Самый любимый и самый красивый сын Королевы» — говорят про Дейрона в столице, и Деймону хочется рассмеяться говорящим в лицо, хотя бы только за «сына Королевы». Хотелось бы ему рассказать им о том, что схожесть внешних черт принца и её милости — не благословение Семерых и материнская удача, учитывая, что сыновья Алисенты и даже горячо любимая дочь больше походят на Визериса, нежели на неё, а лишь «неудачное стечение обстоятельств», и мальчик с ней разделяет лишь те немногие черты, что даровал ей отец от рождения. — О чем ты думал?! — кричит на него, лежащего на холодном полу у подножия трона, Визерис. Белые Плащи по его приказу вырвали Деймона из сладостных объятий постели и сонного, мучаемого похмельем, приволокли, как какого-то бродягу, к брату. — Седьмое пекло, Деймон! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — Потрахался с твоим десницей? — усмехнулся порочный принц. Он на мгновения провалился в блаженные воспоминания о той самой ночи, когда с превеликим удовольствием отдавался Хайтауэру, сводя его с ума дарованными природой чарами, запахом пепелища на месте кровопролитного сражения. Как выгибался в чужих руках, получая удовольствие, и как вдыхал аромат мокрой хвои, крепко прижимая руками мужчину ближе к себе, содрогаясь в оргазме. — Меллос мне обо всем рассказал: и о том, что Отто попросил его приготовить лунный чай, и о том, как ты обратился к нему с просьбой «личного характера», — Визерис пытается сдерживаться, старается не повышать голоса больше, чем нужно, крепче сжимая рукоять Темного Пламени. — Ты хоть понимаешь, на какой позор обрекаешь наш дом изо дня в день, подставляешь наш, мой авторитет в глазах подданных своими выходками? Ты решил, что тебе мало титула «Порочного Принца»? Решил раскрыть его с другой стороны, брат? — К чему эти громкие речи, Визерис? Скажи уже то, чего так жаждешь сказать, и можешь возвращаться к своим «неотложным» делам, — фыркает Деймон, привстав на локтях. — Скажи уже, что я вынашиваю бастарда. Король испытывает желание прижать брата к полу одним нажимом жесткой подошвы сапога, накричать на него и погнать его взашей из тронного зала, из Красного Замка, из столицы. Далеко и надолго. Но держит себя в руках из последних сил, сдерживая себя мыслью о том, что Деймон вынашивает дитя в своем чреве, бастарда от драконьего семени. — И что же ты будешь с этим делать? — чуть тише произносит Визерис, ослабив хватку на рукояти меча. — Убивать драконов — преступление, ты и сам прекрасно об этом знаешь. Я дарую ему жизнь, выберу для него драконье яйцо… — Он не дракон, а человек, Деймон! — перебивает брата Визерис. — В первую очередь, он будет ребенком, которому нужны будут кров и еда, достойное воспитание. Ты настолько сильно уверен в том, что сможешь дать ему все это? — Ты же справляешься с этой задачей, будучи безучастным к собственным детям, — усмехнулся Деймон. — То и я справлюсь. В конце концов, не я один участвовал в его создании, у него есть еще один родитель. — Отто уже отказался от этого ребенка, можешь сильно не утруждаться. Порочный принц поднялся с пола, приняв положение сидя, вперившись недоверчивым взглядом в своего венценосного братца. — Я обсудил произошедшее с ним в первую очередь. Он отказался от любых притязаний на дитя в твоем чреве и… Предложил выход из данной ситуации, — пройдя в сторону колонны с вытесанной в ней статуей Джейхейриса, проговорил Визерис. — Ни ты, ни он не заинтересованы в этом ребенке, и не смей переубеждать меня в обратном. Ребенок — не игрушка, не дикий дракон и уж тем более не строптивая лошадь, которую можно укротить и выучить под свои интересы. Ты покинешь Королевскую Гавань и выносишь его на Драконьем Камне в окружении доверенных слуг, не показывая оттуда и носа, мы тем временем объявим о беременности королевы и… — мужчина тяжело вздыхает, как будто бы ему тяжело говорить об этом. — Я объявлю его своим, Деймон. Его запишут в летописях как мою плоть и кровь, это спасет и его от клейма бастарда, и тебя от этого позора. Ты совершишь еще множество ошибок в своей жизни, но именно эту тебе будут вспоминать до самого конца и еще долгие годы после. — И что же ты скажешь Алисенте о его происхождении? — чуть помолчав, спрашивает Деймон. — Скажу ей, что это мой бастард. У неё доброе сердце и благородная душа, она не откажется, воспитает его как собственное дитя, и никто ничего не узнает. — Думаешь, она дура? Согласится на то, чтобы воспитать бастарда? Женщина, взращенная в вере в Семерых? Воспитает живое воплощение греха и порока? — Не волнуйся, я найду способ убедить её согласиться и сохранить эту тайну. В ней я хотя бы уверен, чего не могу сказать о тебе. Она сможет воспитать из него хоть что-то хорошее, нежели ты. Так ли ты уверен в том, что если ребенок останется у тебя — ты не бросишь его в ближайшей подворотне или не скинешь его воспитание на меня? Я облегчаю тебе жизнь, Деймон. Лучшее, что ты можешь сделать для этого ребенка сейчас — это выносить его и родить, а после отдать его мне. Я позабочусь о том, чтобы он ни в чем не нуждался, и у тебя всегда будет возможность видеться с ним, общаться, если, конечно, сам того пожелаешь. Никто не будет препятствовать вашему общению, но… — Он не должен будет знать о том, кто на самом деле его родители? — заканчивает за него Деймон, отведя взгляд в сторону колонны Эйниса. — Рад, что мы понимаем друг друга, — кивает Визерис, повернувшись лицом к нему. — Даю тебе неделю на сборы, а после ты отбудешь на Драконий Камень. За эти дни я отберу надежную прислугу, стражей, никто не должен узнать о том, что должно случится. — Перестань повторять одно и то же, — фыркает Деймон, с трудом поднявшись с пола, чуть покачиваясь. — Да и ты ли всем этим будешь заниматься, можешь не волноваться. Отто позаботится о том, чтобы ни одна живая душа не проронила и слова об этом всем. Как у такого «верного и покорного слуги» может появиться бастард от Порочного Принца? — Отто завтра покидает Королевскую Гавань. Он сдал свой пост и возвращается в Старомест. Дейрон в кое-то веки падает наземь после сильного толчка щитом. То ли он поддался намеренно, дабы не ранить уязвленное самолюбие дяди, то ли действительно не ожидал и, ослепленный чередой побед, потерял бдительность. Тем не менее, Таргариен не отводит взгляда, сосредоточенно наблюдая за ним, за эмоциями на его лице, за горящим взглядом и за тем, как резво он обратно вскакивает на ноги. Гвейн довольно улыбается и что-то ему говорит, треплет по голове и подталкивает в сторону лестницы, наверху которой его уже ожидал пожилой мейстер в темных балахонах с внушительным количеством звеньев в цепи на шее. Насколько Деймону известно, Дейрон слывет своими значительными отличиями от родных братьев и сестры: он покладист и покорен нравом, говорят, ему привычнее подчиняться чужим приказам, нежели отдавать их. Печально было смотреть на дракона, которого выдрессировали, словно пса, и теперь он готов мчаться сломя голову выполнять чьи-либо указания. «Идея, что мы контролируем драконов, — это иллюзия». Хотелось бы уповать на это, глядя на спешащего к мейстеру мальчика. Единственное, в чем Деймон был точно уверен, — это в том, что его племянник был рожден драконом, и свидетелями были не только проклюнувшееся в колыбели яйцо или платина волос и два ярких аметиста глаз. Ребенку вздумалось появиться на свет ближе к рассвету, когда его непутевый родитель с большим трудом смог принять наиболее комфортную для сна позу. Чтоб было не жарко и не холодно, чтоб не слышать глухих шагов прислуги по коридорам замка и лязга доспех стражника, охраняющего его покои, стоило ему захотеть размять конечности, чтоб это же дитя в его чреве не захотело посреди ночи устроить небольшой бунт и затеяло незапланированную активную деятельность, перекатываясь и пинаясь внутри. Зрелище, к слову, было ужасающее, особенно, если во время вечерней прогулки по пляжу ребенку вдруг вздумалось начать брыкаться и беспокоить своего отца. Деймону тогда казалось, что, возможно, ему не нравилось находиться у моря, а потому стал еще чаще навещать Караксеса в драконьем логове, где сильно переволновавшееся чадо становилось спокойнее и, возможно, даже засыпало, чувствуя тепло и близость себе подобных существ. Дракон, — ухмылялся про себя Деймон в те моменты, поглаживая низ округлившегося живота, но почувствовал лишь горечь разочарования, стоило потной и вымученной повитухе передать ему на руки закутанного в пеленки младенца. Сморщенный, все еще в крови и слизи, вопящий не хуже родного отца, крики которого, наверное, слышали даже в Королевской Гавани, новорожденный дракон дергал своими крохотными ручками и ножками, извивался в отцовских руках, уже чем-то недовольный и опечаленный. – Какой из тебя дракон, — слабо улыбается Таргариен, кончиками пальцев проводя по белоснежному пушку на его макушке. – Хайтауэреныш. Вон, даже хмуришься, как он. Деймон тихо смеется с хрипотцой в голосе и, подчиняясь неизвестно какому порыву, оставляет невесомый поцелуй на хмурой складке меж бровей. Это последний раз, когда они видятся в такой обстановке, вот так — как отец и сын. Волей богов, таких моментов им более отведено не будет, и от этого почему-то невыносимо щемит в груди. В скором времени им придется расстаться, малыша ждут его родители в Королевской Гавани, и мужчина уверен, в порту уже ожидает корабль, который доставит его на руки к родной матери. К той, что, в отличие от Деймона, сможет подарить ему всю необходимую любовь и ласку, материнские объятия в трудный час, к той, что научит его доброте и состраданию, к той, что подставит ему свое плечо и сможет воспитать его достойным человеком. Ничего из этого Деймон был не в силах ему дать. Жизнь порочного принца — это не спокойная и размеренная жизнь подле своего дитя, это свобода и рискованные авантюры, женщины и реки сладких вин, битвы и сражения, пламя и кровь. В его жизни не было места для сказок перед сном, детских шалостей и забав, не было места для совместных прогулок и теплых разговоров по душам. Деймон даже не был уверен, сможет ли он научить собственное дитя хоть чему-нибудь, помимо того, как правильно обезглавливать неугодных ему людей. — Мой принц, вам нужно отдохнуть, — звучит голос повитухи откуда-то далеко, и Деймон понимает, что пора. Чем раньше он отпустит его, тем быстрее сможет забыть, если вообще вспомнит о нем после тех мучений, на которые он его обрек. Он смотрит в последний раз на лицо младенца, впитывает взглядом каждую мелочь, стараясь как можно точнее запомнить его лицо. Курносый носик, нахмуренные бровки, завивающийся белый пушок и искривленный в плаче рот. Хайтауэреныш. Женщина забирает малыша из его рук, и Деймон наконец откидывается на спину, уставившись в потолок. Плач его сына медленно отдаляется, пока и вовсе не затихает. Усталость пронизывает каждую клеточку его тела, а любое движение отзывается острой болью. Удивительно, что боль сравнима с той, когда кожу расчерчивает острие вражеского меча во время сражения. Неужели женщины испытывают эту боль раз за разом, стоит какому-нибудь мужчине захотеть себе ребенка? Если оно так, то Таргариен мысленно сочувствует каждой, невольно вспоминая о собственной матери, которая погибла от родильной горячки. Будь она здесь, рядом, что бы она ему сказала? Повлияла бы она на их с Визерисом решение передать его дитя на воспитание чужой женщине? Время постепенно стирало из памяти воспоминания о ней, о чертах её лица, о том, какой она была для них матерью, и все, что оставалось у него от неё — это ласковый взгляд разноцветных глаз, направленный на него. Лиловый и зеленый, казалось, полные жалости, смотрят на него даже сейчас. От усталости и накатившей сонливости тяжелеют веки, Деймон не сопротивляется, прикрывает глаза, проваливаясь в сон. В голове все еще держится образ маленького курносого мальчика и материнский взгляд. Просыпается он только тогда, когда за высокими окнами его спальни уже виднеется ночное небо с россыпью мерцающих звезд, и уже не может более уснуть вместе со всеми жителями Драконьего Камня. Причиной тому стал Караксес, что всю ночь ревел раненным зверем в своем логове. Видимо, его дитя уже было на полпути в Королевскую Гавань. — Принц прилежен в учебе, бегло говорит на валирийском, питает любовь к наукам и… — Мне это не интересно, Хайтауэр, — прерывает мужчину Деймон, смотря вслед уходящему племяннику. — Его обучением должны интересоваться родители, для меня его ученость не имеет значения. Как и факт его существования. — Он ваш племянник, мне казалось, что вам будет интересно узнать о нем хотя бы немного. Для чего-то же вы проделали весь этот путь с Драконьего Камня и… — Не забывайся, Хайтауэр. — …И все это время наблюдаете за мальчиком, — Отто, казалось, не замечал нарастающую агрессию Деймона. Как бы он того ни хотел, он не мог сокрыть от чужих глаз свою заинтересованность в мальчишке. — Нет ничего зазорного в том, чтобы интересоваться жизнью своего племянника. Он сын вашего брата, не чужой для вас. Верно. Ничего постыдного в этом не было, но, глядя на Дейрона сейчас, Деймон чувствовал гнетущее чувство вины и недоумевал причины. Прошли долгие годы, и у него имелись уже свои, родные дети. Как утверждал септон Барт: «Драконы не имеют пола — они переменчивы, как пламя, и каждый из них то самец, то самка», видимо, Таргариены, в чьих жилах текла драконья кровь, унаследовали от них и эту черту, когда Лейна Веларион разродилась двумя прекрасными дочерьми от семени порочного принца. Как сейчас мужчина помнит тот момент, когда мейстер передал ему на руки Бейлу, уже чистую и тихо сопящую носом, в то время как Лейна укачивала на руках Рейну, с восхищением смотря то на неё, то на Бейлу в руках супруга. В тот вечер тепло разливалось в груди, пробуждая в Деймоне неведомое ранее чувство нежности и желание оберегать беззащитное дитя у себя на руках. Удивительно, но подобных эмоций он не испытывал, держа на руках новорожденного Дейрона, только ноющую тоску после, когда через сутки ему сообщили о том, что у него появился «племянник», которому дали имя Дейрон. Дейрон из дома Таргариен, сын короля Визериса I и его супруги королевы-консорта Алисенты Хайтауэр. Наблюдая за тем, как росли девочки, Деймон часто ловил себя на мысли, что вспоминал о мальчике, сравнивал его со своими дочерьми и задавался одним и тем же вопросом: а мог ли Дейрон сейчас расти также, рядом с ним, отстой он свое право воспитывать сына самостоятельно? Могли ли они с Дейроном по вечерам проводить время, склонившись со свечой над древними валирийскими трактатами? Могли ли они с Дейроном вместе упражняться с мечом? Могли ли они посещать драконье логово, чтобы после летать наперегонки и Деймон снисходительно бы ему поддавался? Могли ли у них быть те безмятежные прогулки по окрестностям с пустыми, совершенно бессмысленными разговорами, которые могли бы украшаться его захватывающими для детского разума историями? Мог ли Деймон наблюдать за тем, как растет Дейрон, временами ощущая себя бесконечно старым? Назойливые мысли о мальчике, что сейчас растет в Королевской Гавани, иногда мешали ему спать. Во тьме спальни, чувствуя чужое тепло под боком, перед глазами вырисовывался образ сначала грязного и вопящего младенца, а после — пухлощекого мальчугана, прижимавшегося к материнской груди, играя маленькими пальчиками с семиконечной звездой на её шее. Как бы Деймону ни хотелось тешить себя мечтами и мыслями о том, чего он не сделал – он понимал, что не смог бы, как бы сильно того ни хотел и как бы сильно он ни старался. Большую часть хлопот с девочками взваливала на себя Лейна, которая чаще, чем он, интересовалась их самочувствием, их чувствами и тревогами. Именно Лейна утешала Рейну, которую Деймон обделял вниманием, предпочитая общество Бейлы, чье яйцо проклюнулось в колыбели и которая не боялась лишний раз испачкаться, носясь по коридорам Высокого Прилива или сбежать в город посреди бела дня в поиске новых приключений. К её плечу могла прижаться щекой Бейла вечерами, когда она вновь ошибалась на занятиях с мейстерами или в очередной раз разбивали колени и руки в кровь, сваливаясь с Лунной Плясуньи. Лейна была для девочек всем — надежной опорой, оплотом спокойствия и уюта, местом, где они могли спрятаться от жестокостей этого мира, не боясь раскрыть перед ней свою душу и обжечься в ответ. Деймон же таким не был, и на том все было решено. После её смерти связь с дочерьми, казалось, ослабла, чувствовались горькая недосказанность и неопределенность. С каждым годом невидимое расстояние между ними увеличивалось все больше и дальше, а общение становилось все более напряженным, словно слова и жесты уже не могли сблизить их так, как было раньше. Деймон винил себя в том, что его не было рядом тогда, когда он был так нужен своим дочерям, ведомый собственными желаниями и целями, но угрызений совести не чувствовал, продолжая оставаться холодным и безучастным. Лишь изредка ему доводилось перекинуться парой слов то с Рейной, осторожно спрашивающей у него что-то, будто бы боясь отпугнуть уличного котенка, то с Бейлой, в чьем взгляде порой ощущалась вся накопленная ею обида и ненависть, все, что она хотела высказать ему в лицо за те годы, которые он провел вдали от неё на Драконьем Камне, но упорно молчала, натянуто улыбаясь ему. Называясь его сыном, Дейрон был бы обречен на эту же участь еще с самых пеленок. Он мог бы расти в холоде, мучаемый родительской неприязнью, служа болезненным напоминанием для обоих. Деймон не знал, как жил или живет сейчас Дейрон, о том, что он чувствовал все эти годы, но даже если он и чувствовал безразличие со стороны Визериса, у него всегда была Алисента, в объятиях которой он мог укрыться от этой боли, и она могла подарить ему хотя бы каплю той любви, о которой он жаждал от названного отца. Живя он с Деймоном, он бы не получил ничего, ни от самого Деймона, ни от Отто, что отказался от него еще тогда, когда он был ничтожным зародышем. Это было верное решение, и жалеть о чем-либо было напрасно. Визерис был прав, лучшее, что мог для него сделать Деймон — это выносить его и родить, ни больше ни меньше. Шумно вздыхая, Таргариен повернулся к Отто, что, опершись на парапет на манер Деймона, смотрел куда-то вдаль, разглядывая нежно-розовое небо. Еще немного и солнце полностью взойдет над ними. — Сделай одолжение, — обращается к мужчине принц. — Когда начнется бойня, а она начнется, постарайся удержать его как можно дальше. — Я постараюсь, чтобы до бессмысленного кровопролития не дошло, — немного помолчав, отвечает Хайтауэр. — Назови мне хоть одну войну, которая обходилась без кровопролития. Эта не будет исключением. — Даже если и так, сможешь пролить родную кровь? — Для меня Дейрон такая же родная кровь, как и для тебя, дедуля, — хмыкает Деймон. — Если придется, я сделаю то, что будет нужно.

***

В 130 году после З.Э. принц Дейрон Таргариен «Отважный» погиб во время Второй битвы при Тамблтоне. Смерть принца окутана тайной, так как тело его не было найдено, но, как звучит официальная версия, — принц погиб в собственном шатре, поглощенном огнем. Тело его дяди, принца Деймона Таргариена, сражавшегося на стороне королевы Рейниры Таргариен, также не было найдено после схватки с принцем Эймондом Таргариеном на двадцать второй день пятого месяца 130 года после З.Э.

Должно быть, опасаясь вдовьих слез,

Ты не связал себя ни с кем любовью.

Но если б грозный рок тебя унес,

Весь мир надел бы покрывало вдовье.

— Уильям Шекспир, Сонет 9