Разум

¹ – суд над декабристами 1825 г. ² – особая форма железодефицитной анемии у девушек Для того чтобы справиться со своей боязнью вида крови и прочих жуткостей, которые скрывает в себе человек, Фёдор Разумов выучился на хирурга. Сама идея сие поступка, честно сказать, даже не предполагала того, что может увенчаться успехом, однако на то и существуют трудолюбие и упорство. Он хорошо знал теорию, даже выделялся усвоенными знаниями на занятиях, однако выезды в больницы на практиках ненавидел больше всего на свете. Сам Фёдор ни разу в жизни серьёзно ничем не болел – в детстве даже не плакал из-за ссадин или синяков, потому что таковых попросту не было – зато очень часто видел, как болеют другие. Младший брат его умер в возрасте 6 лет от полиомиелита, отец покончил с собой, будучи в ссылке¹, из-за развившегося психического расстройства, а maman постоянно подхватывала какие-то лёгкие заболевания, из-за чего почти никогда не вставала с постели. Всё это в совокупности сподвигло юного Разумова к обучению врачебной деятельности и мотивации не бросать начатое, даже несмотря на страх к больничным коридорам и мучающимся пациентам. Он, казалось, сам чувствовал чью-то боль, если рядом кому-то было плохо, потому и вышеупомянутые практики были для него тяжёлым испытанием. Сложнее становилось, если пациент вдруг невзначай обращался к нему во время отсутствия лечащего врача. Особенно сложно – если болезнь его была приговором. – Ко мне супруга только на следующей неделе сможет приехать. Как думаете, успеет ли? – Я... – Разумов, у которого и без того ком стоял в горле, в такие моменты обычно еле выдавливал из себя что-то похожее на связную речь. – Врач сейчас уже подойдёт... Я только студент. – Да я же только чтобы надежду мне дали, – мужчина улыбнулся. Этот диалог Фёдор запомнил на всю жизнь. Потому что им посчастливилось встретиться и в следующий раз, но только уже в более мрачной обстановке – на практике в морге. В тот день юный будущий хирург был уверен в том, что не будет жалеть о несъеденном с утра завтраке, и – ошибся. Блевать желчью оказалось противнейшим занятием, за которое, к тому же, его выгнали из секционного зала да ещё и оскорблениями обсыпали знатно. Но даже несмотря на это – отношения с живыми людьми всё-таки складывались легче, чем с мёртвыми – ему удалось разговориться с патологоанатомами и даже спросить их о времени, когда к ним «поступил» тот мужчина. Проведя несложные расчёты, студент понял, что его супруга не успела. Неприятный осадок после этого занятия, несомненно, остался, зато Разумов ясно для себя осознал, что больше, чем больниц, он боится только смерти. – Если тебя и дальше будет так воротить, то лучше оставить эту затею, – покинув здание морга, Григорий Стрелков решил напомнить другу о случившемся. Он весело шагал рядом с Фёдором, то и дело подскакивая, и с интересом наблюдал за его реакцией, пытаясь разглядеть выражение лица. Разница в росте между молодыми людьми добавляла комичности – Разумов был, кажется, на целую голову, а то и на полторы выше, да и к тому же выглядел серьёзнее своего гиперактивного товарища. Без шуток, Гриша рядом с ним выглядел глуповатым, однако, честно признаться, на практических занятиях всё было ровным счётом наоборот. Это был как будто бы другой человек – тому, насколько он становился серьёзен и хладнокровен, можно было только позавидовать. Он так спокойно умел разделывать лягушек и так удивительно, без единого волнения, исследовал обнажённые, лишённые жизни тела, что каждый раз хотелось спросить его, с рождения ли обладает он этой способностью, или этому где-то учат. Фёдор же, как было сказано ранее, с трудом мог держать себя в руках. – Ха, вот ещё! Чтобы ты один врачевал что ли? – отвечал он на шуточные издёвки. – Да ну я ж как друг говорю, от чистого сердца... – Ага, – Разумов недоверчиво покачал головой и, улыбнувшись, скрестил руки на груди. – Мыл его что ли? – Да, пока ты там с патологоанатомами болтал, мы, каждый, своё сердце вытащили и вымыли в физрастворе. Чище только у младенцев. Я сравнил. – Только не надо о детях, я тебя умоляю. Стрелков понимающе кивнул, как бы извиняясь, и замолчал, но не на долго, потому что тишина заставляла его нервничать даже больше, чем неудавшиеся шутки: – Я, кстати, вчера такую здоровенную жабу поймал! Сначала для опытов, а потом жалко стало... Я её Фёдором, в честь тебя, назвал. Здорово, правда? – затараторил он, и дальше уже молодые медики шли, обсуждая нового питомца Григория. И всё же, несмотря на свою мягкотелость, когда дело касалось больниц, Фёдор в конце концов выучился. Даже полюбил учёбу, целиком и полностью посвящённую медицине. Но только не кровь. Этого он никак не мог в себе пересилить, сколько бы ни пытался, однако всё-таки не позволял себе пропускать практики, потому что, как говорил Стрелков: «Дальше – хуже, друг», и это было правдой. Одно дело, когда ты корчишься от лицезрения издевательств над лягушками и блюёшь в морге, пока при тебе разрезают мозги или сердце, а потом суют в руки, другое же дело, когда несёшь ответственность за жизнь перед таким же человеком, как и ты. Который боится, как и ты, который не доверяет ни твоим знаниям, ни зазубренным конспектам. «Мёртвому всё равно на неудавшуюся операцию. Вопрос лишь в том, кто из вас – вы или ваш пациент – остаётся жив,» – слова своего профессора Разумов запомнил так ясно, насколько это только возможно, и всегда вспоминал, когда выписывал лекарства, назначал лечение или консультировал в выделенном для него кабинете невысокой серой больницы, где служил клиническим ординатором. К операционной его пока не подпускали, несмотря на образование хирурга. Фёдор признавался себе в том, что был даже немного рад этому – всё-таки опыта, как он считал, явно не хватало для проведения чего-то такого, настолько ювелирного. Да и к тому же, иногда ему разрешали присутствовать во время процесса, поэтому на свою врачебную жизнь молодой человек не жаловался: двадцать два года – ещё не конец, и он знал, что скоро непременно проявит себя. Стрелков же, в отличие от друга, который только принялся за работу после окончания учёбы, уже мог похвастаться двухлетним опытом, хотя и был на полтора года младше. Однако у того были свои причины: Григорий преследовал цель выучиться именно на фельдшера, а потому пробыл в стенах медицинской школы только четыре года. Фёдор не понимал этого. – У тебя же талант! – возмущался он, когда узнал, что Стрелков не собирается продолжать обучение. – Почему фельдшер? – Какой талант? Не морщась, копаться в кишках? Ты же сам знаешь, что этого мало. Были бы у меня твои мозги... – Григорий мечтательно развёл руками, – Ты только не подумай, вскрывать череп я тебе не собираюсь. – Я так и не думал. Ровно до этого момента. Зная тебя, ты можешь. И даже ни одним мускулом не дрогнешь. – Сочту за комплимент, – юный врач неподдельно улыбнулся, где-то в глубине души всё же сожалея о том, что значительно уступает другу в «объёме мозга». Гриша понимал, что, будь этот дылда чуть более спокойным при виде всех прелестей, которые таила в себе их профессия, гениальнее хирурга не существовало бы. Но молчал об этом. – Ты, кстати, жабу свою ещё на опыты не пустил? – Фёдора? Упаси Господь, он мне теперь как сын родной стал! Прелестный лягух! В последствии Стрелков даже стал брать земноводного с собой в больницу, а когда пациенты привыкли, то поселил его у себя в кабинете. Начальство особо не противилось – пока жалоб не поступало, разрешалось хоть на ушах скакать, только не портить выделенное имущество. А жабы редко когда что могут испортить. Разве что только однажды. День сам по себе даже не пытался предвещать беды – скучные, почти одинаковые фельдшерские будни тянулись длинно, медленно, как улитка, особенно, когда больных приходило всего трое за день, а то и меньше, а отчёты всё равно приходилось заполнять. Гриша, еле дождавшись обеденного перерыва, запирался по обыкновению в своём кабинете, брал в руки излюбленного жаба и тихо жаловался ему на жизнь. На то, с какими скучными жалобами к нему приходят, на то, как грубо с ним иногда ведут беседы только из-за того, что он молод (Стрелкову даже приходилось врать, что ему вовсе не двадцать три года, а гораздо больше), на то, что он уже пять лет не держал чьего-либо сердца в руках. В свободное от работы время он, конечно, позволял себе насладиться опытами, но, разумеется, людей – живых или мёртвых – в его распоряжение никто не давал. Ещё будучи студентом, Григорий понимал, что, закончив медицинскую школу, ему придётся отработать шесть лет фельдшером там, куда его пристроят, однако не мог и представить, что обучение будет в разы интереснее того, с чем ему придётся столкнуться в настоящей больнице. Наиболее распространённая проблема – запоры и головные боли, которые Стрелков со вздохом вносил в свои отчёты – занимала его чуть ли не каждый день. Однако всё-таки молодой фельдшер не мог похвастаться совсем уж невыносимо скучной работой – был у него и случай, когда в приёмную завалился мужик, уверяющий врачей в том, что "всё в порядке, просто вот тут немного покалывает", у которого позже, уже в хирургии, обнаружили опухоль, размером с раскрытую ладонь. Были и женщины, не верящие в свою беременность, и дети, симулирующие болезнь. Всё было. Но было мало. – Григорий Нестерович! – за дверью кабинета послышался голос нянечки, которая обычно приглашала пациентов. Недовольный доктор, чью дискуссию так нагло прервали, нехотя поднялся из-за стола. – Я не принимаю! У меня перерыв! – Григорий Нестерович! – на этот раз это был мужской голос. Всё-таки пришлось щёлкнуть замком и отворить дверь. – Фёдор Алексеевич, – вздохнул Стрелков, подтверждая свои немногочисленные предположения по поводу того, кто догадался почтить его своим визитом в обеденное время, – проходи. – Чаю, может? – нянечка Катерина выглянула из-за спины массивного посетителя, но оба молодых человека только вежливо покачали головами и, поблагодарив девушку, попросили оставить их. Как только дверь снова закрылась, Гриша устало вздохнул, но, улыбнувшись, обнял друга, искренне радуясь встрече. – Успокой мою душу. Тебя взяли, наконец, хирургом? – спросил он, вновь усевшись в своё кресло. – Я сейчас прохожу обучение в Академии, так что даже фельдшерство пришлось прекратить пока. После – обещали устроить помощником в местной хирургии, а там уж надо будет самому как-нибудь карабкаться вверх. – Даже не знаю, радоваться за тебя или жалеть. Пожалел бы, да сам не могу ничем выдающимся похвастаться. – Запоры? – Разумов, усмехаясь, бросил свой взгляд, на стол, заваленный исписанными бумагами и тетрадями, предполагая, что это и есть те знаменитые отчёты, о которых рассказывал его друг. – Не переживай, всего год остался, и сможешь оставить это дело. – Оставлю, – кивнул Стрелков. – Стыдно, правда, за то, что разочаровался. Перед тобой стыдно главным образом. Но, видимо, не моё... не моё, а жаль – лягушек-то я препарирую отменно. – И не поспоришь ведь. – За пять лет всякого насмотрелся. Чувствую себя стариком, хотя многие до сих пор пренебрежительно относятся ко мне за то, что молод. Не справедливо, я считаю, – фельдшер откинулся назад, наваливаясь всем своим весом на спинку кресла, чуть раскачиваясь на нём, и с тяжёлой болью в голосе, уходящей куда-то вниз, в живот, повторил: – Оставлю, непременно оставлю. Первые года два, наверное, было тяжело, потому что жить не успевал, не спал ночами, нервничал сильно. Сейчас тяжело, потому что ничего не меняется. Такое ощущение, что собираюсь на пенсию уходить, самого себя жалею. И тобой восхищаюсь, Федька, удивительный ты человек. Боялся ведь и до сих пор боишься, наверняка, а не бросаешь, идёшь упорно к своему заветному "хирург" и ничего, кроме этого, не замечаешь – даже учиться снова стал. Ты, кстати, с чем ко мне пожаловал? Только не говори, что... – Да, – перебил Фёдор, виновато хмуря брови, – опять. Кошмары. Засыпать боюсь, потому что знаю, что меня ожидает под утро. Страшно и до жути реалистично; вскакиваю с постели в холодном поту и потом еще минут десять в себя не могу прийти – трясёт всего, как осиновый лист, – он замолкает, но решает добавить, чуть помедлив. – Я, кроме тебя, не обращался ни к кому. – А это зря. В кошмарах видишь всё то же? Как лежишь в крови? – уточнил Гриша, на что Разумов только беспомощно морщится. Он не в силах рассказать всего, потому что каждый сон всегда отличается от предыдущего, и он не может вспомнить ни единой детали, кроме финала, который из раза в раз не меняется – молодой человек лежит в крови, а в ушах стоит невыносимый, раздирающий изнутри гул. Стрелков готов дать другу бесплатную отрезвляющую пощёчину. Он смотрит на него испепеляющим врачебным взглядом, потому что знает, что это дело запускать нельзя, а всё для того, чтобы потом не получилось как с тем мужиком и его огромной опухолью. Но молчит. Взяв в руки своего жаба, он принялся поглаживать того по склизкой коже, прикрыв веки и пытаясь тем самым отвлечь мысли от беспокойных сновидений Разумова. Тишина продолжалась недолго. – Григорий Нестерович, – в кабинет ворвалась Катерина, – простите меня, я пыталась сказать, что у вас перерыв, но она всё равно...! – Она! – возмущённо фыркнула зашедшая следом девушка, не дав нянечке договорить. – Какова наглость! А вы, – она с негодованием уставилась на Фёдора, – если отказываетесь принимать в свой же рабочий день, лучше бы побеспокоились о том, что он у вас может стать последним! – Врач здесь я, – грозно ответил ей и подался вперёд Стрелков, увидев то, как пытаются лишить работы человека, у которого её даже нет, а лягух в его руках даже недовольно заурчал и... не дав и слова больше вставить своему хозяину, прыгнул прямиком на платье ненавистной посетительницы. – Боже! – только и успел вскрикнуть фельдшер и рывком бросился к ней, как впрочем и Фёдор, и Катерина, знатно перепугавшиеся за земноводного от того, что девушка начала терять сознание. – Катенька, воды! – приказал Григорий и еле успел подхватить непутёвую за локти. Нянечка пулей выбежала из кабинета. Мужчины осторожно усадили пациентку в кресло и, переглянувшись между собой, без единого слова уловили мысль, промелькнувшую одновременно в головах друг друга – «Наплачемся». Стрелков навис над девушкой, ослабил шнуры на корсете её платья и проверил пульс: порядок – слабый, но есть, а затем, кивнув Разумову, чтобы тот открыл окно, бросился к своему столу. Достав флакон со спиртом, фельдшер вернулся к девушке и поводил открытым сосудом возле её носа. Она чуть поморщилась и приоткрыла глаза. – Часто так с вами? Или вы лягушек не переносите? – врач вгляделся в её лицо. Кожа бледная, с зеленоватым оттенком, как у фарфоровой куклы, большие чёрные пустые глаза и потрескавшиеся чуть приоткрытые губы – нездоровые признаки, так ещё и волосы сухие, ломкие, с секущимися кончиками. Фёдор также замечает выступление характерных мурашек на руках девушки, снимает пиджак и вежливо предлагает укрыться. Предполагаемый диагноз вертится на языке, но оба ждут, пока посетительница заговорит сама. – С тем и пришла, что часто. – Усталость за собой отмечаете? Сердце не мучает? А дела с питанием обстоят как? Едите нормально? Аппетит есть? Девушка теряется от количества вопросов и удивлённо смотрит по сторонам, переводя взгляд то на Григория, то на Фёдора, искренне ища поддержки в последнем, как будто за любой ответ её непременно казнят. Разумов молчит, осознав, на ком фокусируется пациентка, и мысленно молит друга о спасении. – У вас налицо все признаки хлороза², – заключил Стрелков, не дождавшись никакой обратной связи. – Вам будет назначено применение пилюль Блауда и соблюдение специальной диеты, если это окажется так. Но для начала необходимо провести анализ крови, чтобы убедиться в недостатке железа. Катерина проведёт вас в лабораторию, я скоро подойду. Вошедшая с упоминанием её имени нянечка любезно предложила пострадавшей стакан воды и, подхватив её под руку, помогла подняться с кресла. Обе девушки вскоре исчезли за дверью. Фельдшер, вздохнув, виновато посмотрел на друга, но тот лишь понимающе повёл плечами, дескать «Сэ ля ви, Григорий Нестерович, беги работать». – Как быстро понял, что это хлороз, а не нервное потрясение? – резко бросил Стрелков, закрывая свой кабинет на ключ, перед тем, как действительно «убежать» в лабораторию. – Настолько быстро, что даже не думал, что это может быть нервным потрясением, – улыбнулся Фёдор. – Хорош. Анализ крови указывал на выраженный железодефицит. Девушка, на удивление Григория, спокойно сидела рядом, прижимая кусочек проспиртованной ватки к вене, и ждала, пока врач закончит писать что-то в своём толстом блокноте, чуть ли не каждую секунду при этом заглядывая в какие-то бумаги и сверяясь с результатами тестирования крови. Она с любопытством осматривала кабинет фельдшера своими большими чёрными глазёнками, как будто впервые сидела на приёме. Казалось, её удивляло здесь всё – и грязное зеркало, и смешные таблицы, развешанные по стенам, и даже неубранный рабочий стол – и она как будто бы жаждала потрогать каждую колбочку своими длинными, ужасно красивыми худыми пальцами, заглянуть в каждый шкафчик и прочитать каждую неведомую закорючку в отчётах. Стрелков, строча как раз-таки те самые "неведомые закорючки" одной рукой и придерживая своего жаба другой, с подозрением следил за ней – не дай бог что ещё учудит или опять свалится в обморок – и в то же время не без интереса изучал её, когда удавалось незаметно отвлечься от писанины. Он подумал, что она похожа на учительницу – коротко стриженные чёрные волосы и простое, но со вкусом подобранное платье придавали ей строгости – однако взгляд, бегающий по кабинету, всё-таки выдавал наивность и ребячество. Когда Григорий наконец поставил точку и с облегчённым вздохом откинулся на спинку своего кресла, как бы давая понять о том, что закончил, девушка взволнованно, словно вспомнила что-то важное, обратилась к нему: – А что с тем молодым человеком? – Переживаете, что прервали приём, – Гриша запнулся и заглянул в свои записи, – госпожа Кленовская? Или он вам понравился? Если первое, то мне, как врачу, запрещено разглашать диагноз без разрешения пациента. А если второе, то не старайтесь. Вы не в его вкусе. – И кто же в его вкусе? – усмехнулась она, и в этой усмешке, несомненно, читалось разожжённое самолюбие и азарт. Кленовская слегка подалась вперёд. – Место хирурга. Он повенчан с медициной, увы. – А ваше сердце занято? Нет, ничего не говорите, я сама, – выдержав секундную паузу, девушка сверкнула глазами. – Жабами, верно? – Циркуляцией крови по организму, – с раздражением возразил Стрелков. – Не понимаю, к чему этот допрос, – врач решил снова уткнуться в свои тетради, отчаянно пытаясь сделать вид, что он по чистой случайности упустил какую-то деталь и теперь снова занят, но непутёвая пациентка уже нависала над его столом, забыв о своём терпении и спокойствии, проявленных минуту назад. – Может вы мне хотя бы скажете его имя? Или как его найти? – Фёдор Алексеевич, – отрезал фельдшер и про себя добавил: "Прости, друг". – И вы так легко его сдаёте? – Ну вы же не собираетесь всерьёз звать его на свидание. Верно? – Не собиралась, – кивнула Кленовская. – Пока вы не озвучили. Поначалу я действительно просто переживала, что сорвала ваш приём. Но сейчас я намерена назначить ему встречу. – Боже... Какой нервозный день. – И как его найти? – никак не могла угомониться девушка, и Гриша уже пожалел, что вообще позволил себе поддержать этот разговор. Он подумал, что надо бы попытаться увести его в какое-то нейтральное русло, а лучше вообще свести на нет, поэтому собрал все свои силы и навыки актёрского мастерства и искривил лицо в строгой врачебной гримасе: – Вы смеётесь? Думаете, я знаю, где искать своих пациентов в ином месте, кроме как в этом кабинете? – Я вас поняла. Всё равно спасибо. Стрелков подумал, что она ничегошеньки не поняла, и только вздохнул. – Анна Сергеевна, я попрошу вас являться ко мне каждую неделю для сдачи анализов и мониторинга вашего состояния. Если вы не пойдёте на поправку, я буду вынужден... – врач не успел закончить, как Кленовская горячо выпалила: – Григорий Нестерович, да я готова возле вашего кабинета теперь хоть каждый день вертеться.... – А вот этого не надо. – .... Чтобы «поймать» Фёдора. – Так вот, – решив пропустить эту информацию мимо ушей и тактично проигнорировав девушку, Гриша вновь вернулся к болезни, – если ваше состояние ухудшится или не будет явных изменений в лучшую сторону, я буду вынужден положить вас в больницу под постоянное наблюдение нянечки. – Катерины? – Катерины. – Ну тогда можете класть меня в палату хоть сейчас. – Анна Сергеевна, – фельдшер недовольно нахмурился. – Я надеюсь, мы друг друга поняли. – А если я прямо сейчас в обморок упаду, положите? – Всего хорошего. С этими словами Стрелков выпроводил пациентку из приёмной и на всякий случай закрылся на ключ. Бросив вымотанный взгляд на своего лягуха, врач неожиданно для себя вдруг улыбнулся – впервые за долгое время он так сильно устал после столь короткого по времени приёма, но, увы, не мог не согласиться с тем, что это, в определённой степени, доставляло ему удовольствие. Забавная черноволосая бестия разбавила своим диагнозом скучные, однотипные отчёты, и Гриша подумал: «Нет, не держите жаб в своём кабинете, если вам дороги ваши нервы».