точка смещения

все мы друг друга полюбим наши дети будут смеяться 

над черной легендой о человеке 

который был одинок

Поль Элюар

Он разбудил меня через четыре месяца. Через четыре коротких месяца после того, как Тезей принял свой первый и последний бой, я вновь оказался вырван из цепких лап не-смерти, и первым, что мне довелось увидеть по ту сторону жемчужных врат, был хищный красно-оранжевый блеск тапетума в глазах Юкки Сарасти. Я не знал, что стало с его телом, когда Капитан запер меня в гробу и Харибда отправилась в последний полет, но уже тогда он был мертв окончательно и бесповоротно. Очень сложно выжить, когда твой череп расколот, как спелая дыня. Но он нависал надо мной сейчас, живой и невредимый, и что-то чужое пряталось в глубине его зрачков. Я закричал бы, если б мог. Он помог мне выбраться из гроба. Придержал за плечи, пока я, иссохший и хрупкий, как мертвое насекомое, вновь пытался заставить свои легкие работать. Молча приладил мешки с электролитами к моим истончившимся конечностям. – Тт… – попытался я наконец. – М-ммртв. У меня едва вышло протолкнуть сквозь ссохшуюся гортань достаточно воздуха. Он промолчал. Оттолкнулся ногами от переборки и проплыл надо мной, вытянувшись, как гепард в замедленном прыжке, в сторону приборной панели. Световые полосы работали в красном спектре, в брюхе Харибды царил нутряной полумрак, но даже так я смог разглядеть окруженный рубцами оптический порт, уродливым ганглием торчавший из основания его черепа. Он был мертв. Очевидно, ему стало лучше. Что-то в нем неуловимо изменилось. Я заметил это не сразу. Его богомолья инаковость сходила на нет. Иногда он замирал, распластавшись в невесомости, и его глаза смотрели сквозь меня, гораздо, гораздо дальше; в такие моменты он казался почти растерянным, почти мертвым – таким же, каким был тогда, в переломанной хребтовой шахте искалеченного Тезея. Сарасти все меньше походил на хищника здесь, в тесном брюхе шаттла, зависшего посреди бесконечного звенящего нигде. Полупрозрачному белесому пауку, испугавшему меня при первой встрече, больше не на кого было охотиться. Некоторое время спустя я понял, что ошибся. Дело было в другом. Я просто перестал его бояться. Он тоже это заметил. – Ты уже убил меня однажды, – ответил ему я. – Я больше не вижу в этом смысла. Сарасти качнул головой. – Ломаю. Ты живешь. Я расхохотался ему в лицо.      Он поцеловал меня два цикла спустя. Его ладонь метнулась ко мне со скоростью атакующей кобры, и я едва успел почувствовать, как с силой стальных тисков сжимаются на загривке пальцы, а его язык, сухой и шершавый, уже был у меня во рту. Его вторая рука сжимала мое лицо и давила, давила, вынуждая разжать челюсти. Я не мог бы закрыть рот, даже если бы захотел. Я даже шевельнуться не мог. Когда дело доходило до бей/беги, моя нервная система всегда останавливалась на третьей опции – замереть и надеяться на лучшее. Я не был приспособлен для выживания. В конце концов, что изменится, если он убьет меня сейчас? Я замер в его хватке, пока он пробовал меня на вкус. Кровь оглушительно колотилась в ушах, и все тонуло в этом грохоте и в гипнотическом скольжении его языка у меня во рту. Наконец Сарасти выпустил меня. Я дернулся в сторону и распластался по крышке гроба, испуганный и беспомощный, словно перевернутый на спинку краб. Сарасти склонил голову к плечу, наблюдая за моим бегством с ленивым любопытством сытого хищника. В тесном пространстве шаттла деться мне было некуда. – Лактат, – пояснил он. – Внутренняя среда Роршаха влияет на тебя. Машины не могут починить все. До меня наконец дошло. – Ты чувствуешь рак на вкус. Сердце заходилось в груди. Отдышаться никак не получалось. Сарасти кивнул. – Нет оборудования. Ты бодрствуешь. Тело чинит себя само. – Ты для этого меня разбудил? Он не ответил. Я не стал переспрашивать.   Однажды он велел мне говорить, и я заговорил. Я рассказывал все, что с нами произошло, все, что вынес из обломков моей китайской комнаты, все, что мучительно зрело во мне с тех самых пор, как Тезей испустил предсмертный вздох волной беспорядочной телеметрии, и он слушал, замерев как изваяние, застыв неподвижно в своей ломаной неправильности. Иногда ему не нравилось то, что он слышал, но он никогда не перебивал меня. Стоило мне заметить, как сужаются его зрачки, я останавливался и менял слова – где-то одно, где-то десяток, предложение за предложением, подчиняясь едва заметным сигналам. Он слушал очень внимательно. Потом он попросил меня повторить. Я устал, но все-таки сделал так, как он просил. Я рассказывал ему свою – его – нашу историю несколько раз, до тех пор, пока он не остался доволен. Потом я не выдержал. Я спросил – зачем. – В начале есть слово, – спокойно ответил он.     Мы умирали, конечно. На месяцы, на годы – до тех пор, пока системы шаттла не воскрешали нас вновь. И вновь. И вновь. Я не знал, что происходило с его телом после того, как он опускал крышку моего гроба. Не знал, как он переживал периоды ускорения, способные тонким слоем размазать живое мясо по переборкам.  Не знал, пока не увидел своими глазами, как с треском расправляется его раздавленная грудная клетка, как он, извиваясь в конвульсиях, падает из рудимента пилотского противоперегрузочного ложа, изломанный и гротескный, как тень ночного кошмара. Он не должен был выжить. Ни тогда, когда лоботомированный Капитаном дрон размозжил ему череп, ни сейчас, после очередного бешеного скачка Харибды в черной пустоте. Но он парил передо мной, едва шевеля конечностями, и его перебитые кости одна за одной сами собой вставали на место. Со дна его горящих зрачков на меня смотрело что-то неуловимо знакомое. Что-то чужое. Что-то, что наверняка отражалось сейчас в моих. – Что ты такое? – спросил я его. Слова в застарелой тишине Харибды прозвучали хрипло и как-то неправильно, вопреки не-смерти вытолкнутые сухой гортанью. Сарасти улыбнулся, и улыбка рассекла его высохшее лицо, как нож рассекает плоть. – Будущее, – ответил он.