Under your scars

      — Трор, старый ты чудила! — Удушливый запах трав в жару становится совсем невыносимым и Октавия натягивает самую широкую и лучезарную улыбку, маскируя подкатывающую к горлу тошноту.       — Злая близняшка. — Гоблин отрывается от пересчитывания склянок, поднимая голову над прилавком. Радость на его сморщенном болотного цвета лице выглядит даже менее искренней, чем обычно. Старик неловко прочищает горло и поправляет сам себя. — Хотя, какое там, ты ж теперь единственная близняшка.       — Всё в порядке, Трор. Я не за тем сюда пришла, чтоб в очередной раз принимать соболезнования и ловить скорбные взгляды. — Чем ближе она подходит, тем больше чувствует напряжение, исходящее от хозяина лавки. — Хотела спросить, нет ли какой работёнки для меня?       Старый гоблин окончательно тушуется, задумчиво жуёт губы, долго обдумывая ответ. Напряженное молчание тянется как густой яд виверны с клинка, заставляет нутро беспокойно скручиваться от предчувствия, не сулящего ничего хорошего. Тав изо всех сил изображает непринуждённость и холодную уверенность, облокачиваясь на прилавок.       — Тут понимаешь какое дело, малая. — Трор понижает голос и наклоняется так близко, что приходится задержать дыхание, чтобы не чувствовать вонь, исходящую изо рта, утыканного наполовину сгнившими острыми зубами. — Слушок пошёл один про тебя неприятный.       Не трудно догадаться, с чьей подачи распространяются лживые и грязные сплетни. В идеале бы никогда не интересоваться что там судачат злые языки и тем самым не кормить свою тревожность, но любопытство пересиливает.       — И что же там про меня болтают?       — Гм… Да так, пустяковина. Что ты… Знаешь ли, с Кулаками спуталась… И вроде как, работаешь на них теперь.       От абсурдности происходящего с губ непроизвольно срывается нервный истерический смешок.       — То есть, говорят, что я — стукачка? — Чёртов Энвер мог выдумать любую чушь, что угодно, но выбрал именно это, зная, что Тав скорее удавится, чем хоть крупицу информации о заказчиках сольёт Кулакам. Какой удар ниже пояса, просто браво, плюнуть бы ему в рожу за такие выдумки.       — Не то, чтобы я сам в это верил, пойми меня Тав. — Гоблин примирительно выставляет руки вперёд, отступая на шаг к величайшему облегчению Октавии, которая не без удовольствия позволяет себе втянуть через ноздри травянистый густой воздух. — Но клиенты… Знаешь… Они мнительные, дёрганые, никто не хочет рисковать почём зря.       — Как интересно. — Уголки губ дрожат и ехидная улыбка выходит какой-то позорно-смазанной. — И давно твои клиенты верят непроверенным слухам, а? А если я скажу, что Энвер Горташ нюхает ношеные женские панталоны и ублажает себя перед зеркалом, тоже поверят?       При упоминании короля контрабандистов Трор виновато втягивает плечи. Всё понятно. Слухи — лишь предлог.       — Ты не серчай, малявка. Ну пойми, я ж тут на птичьих правах, ему мою лавочку прикрыть, как два пальца.       Старый плут прав. Энвер в последнее время добился такой власти, что держит за горло весь преступный мир Врат, и, судя по тому, как движутся его дела в совете, скоро ему ничего не будет стоить сунуть свои мерзкие щупальца абсолютно во все сферы города: от преступных до самых что ни на есть высших слоёв. Ублюдок всегда умел мастерски найти подход к каждому, знал, кого достаточно запугать, продемонстрировав силу, а к кому лучше подмазаться лживой улыбкой и сладкими речами. Воровка устало выпрямляется, безо всякого желания продолжать этот разговор дальше.       — Да, я понимаю, Трор. Ну что ж, удачи и процветания твоей лавочке. — Тав разворачивается на пятках и направляется к двери, чтобы как можно скорее покинуть удушливую грязную каморку. Обида оседает в груди мутной тяжёлой взвесью, прогорклым чувством предательства под языком.       «А чего ты хотела, Тав? У тебя здесь нет друзей и никогда не было.» Язвительный внутренний голос как всегда прав. Единственный, кто мог поддержать её безусловно и бескорыстно лежит под вековым дубом на холмике в Ривингтоне.       Спёртый уличный воздух пахнет рыбой, потом, жареной едой на дешёвом вонючем масле из открытых окон и беспробудным одиночеством. Глаза привычно выискивают в толпе беспокойные серебристые кудри, уши пытаются уловить знакомый заливистый смех. Октавия словно откатила себя на несколько месяцев назад, снова охотясь за бледным эльфом по тавернам и переполненным улицам, но того и след простыл. Все известные в городе заброшенные дома пусты, а в канализации вампир бы вряд ли смог долго оставаться: из-за жары запах нечистот там просто невыносимый.       Может, всё это зря и он давно покинул город, не желая дышать одним воздухом с предательницей. Тав и самой хочется скорее сбежать из проклятой душегубки, но в последний раз ей не удалось отойти от Ривингтона дальше, чем на милю. Каким-то неведомым образом амбалы Горташа чуют её след, хоть прячься, хоть не прячься. Кулаки тоже не отстают: такое чувство, будто им всем там раздали ориентировку и теперь стоило ей появиться в людном месте, строгие взгляды стражей порядка неотрывно следили за каждым её движением. Ненавистный город превращается в открытую площадку, где Тав как на ладони, а Энвер наблюдает за ней свысока и посмеивается. Некуда спрятаться, некуда убежать, лишние глаза и уши мерещатся даже дома и параноидальный страх запускает свои липкие лапы под рёбра, ядовитой змеёй сжимаясь кольцами вокруг сердца. Ублюдок не даст жить ей спокойной жизнью, пока не заставит принять предложение. День за днём Октавия чувствует, как медленно, но необратимо ломается. Совсем скоро у неё не останется выбора и придётся убить свою гордость и притащиться с поникшей головой в поместье Флимма, чего он и ждёт.       Ноги сами несут в «Смущённую русалку», место, где они с Астарионом впервые познакомились лично. Иронично, что их первое и последнее свидание было насквозь притворным от начала и до конца, а настоящего-то и не успело случиться. Тёплое разбавленное пиво неприятно горчит на языке, но даже оно вполовину не такое гадкое, как её настроение все эти дни.       «Так феерично просрать то, что едва успело начаться. У тебя талант.»       Пара солёных капель падает в кружку и Октавия делает несколько щедрых глотков, заливая мокнущую в душе открытую рану, что никак не желает затягиваться. Ей хочется объясниться, хочется поговорить, выговориться, но станет ли он слушать? Не стоило вообще брать этот свиток с собой, нужно было оставить его там, где и лежал, в проклятых покоях Касадора, в чёртовом замке!       Замок…       — Идиотка! — Тав хлопает себя по лбу: она столько времени шерстила все потайные места города не догадавшись проверить самое очевидное.       Замок, всё та же махина, возвышающаяся на границе Верхнего и Нижнего города, стоит в своей незыблемой уверенности, что переживёт ещё всех на этом проклятом материке. Башню, через которую они в прошлый раз входили, уже никто не охраняет, а в сторожке лежит лишь пустая скорлупа доспехов от слуг, что сгинули с этого света вместе с хозяином. Тяжёлая дубовая дверь заперта и не поддаётся, но когда это останавливало воровку? В руках появляется пара отмычек, несколько ловких движений: там поддеть пружинку, тут аккуратным движением надавить на штифты, один за одним, пока они не встанут в нужном порядке. Спустя считанные минуты раздаётся тихий металлический щелчок и массивная дверь тяжело со скрипом поддаётся. Тот факт, что кто-то успел запереться даёт надежду, что чёртов дворец хотя бы обитаем.       Внутри всё без изменений, разве что, немного больше покрыто пылью из-за отсутствия постоянной уборки. Кровь в бальном зале успела высохнуть и теперь буреет редкими пятнами на дубовом паркете и дорогом ковре. Все мёртвые тела и внутренности кто-то успел убрать, что, впрочем, не избавило окружающий воздух от тошнотворного запаха гниющей плоти. Тав едва не спотыкается о свежий труп, которого точно раньше здесь не было: прямо в проёме тяжёлых распахнутых дверей невидящим взором на неё смотрит незнакомый свирфнеблин. Две ранки на неестественно свёрнутой шее красноречиво говорят о причине смерти бедолаги. Глубинный гном лежит тут, по всей видимости уже больше суток и начинает входить в процесс разложения. Как хорошо, что жара с улицы не проникает в холодные своды замка, иначе вонь стояла бы невыносимая. Извергая непроизвольное ругательство от такой неожиданности, девушка переступает тело. Надо лучше смотреть под ноги.       — Он пришёл сюда, чтобы мародёрствовать и поплатился за это. — Октавия едва не подпрыгивает от неожиданности, резко оборачиваясь на голос.       Бледный эльф выглядит, мягко говоря, отвратительно, несмотря на расшитый золотом сюртук, который он, впрочем, уже успел испачкать кровью, грязью и чернильными пятнами на бывшем когда-то белым воротнике. Он совсем перестал за собой следить, чего Тав не припомнит за ним ни единого дня их знакомства. Даже будучи запертым в клетке в подвале эльф находил минутку для того, чтобы лишний раз привести себя в порядок. Сейчас же его серебристые кудри, и без того хаотичные, сбиты в разрозненные колтуны, а сладковатый затхлый аромат, который усиливается при его приближении, напоминает о том, что Астарион всё-таки нежить, как ни старался бы это скрыть.       Вампир ступает нетвёрдой походкой, сжимая в каждой руке по тёмно-зелёной бутылке.       — Но он был такой вкусный. Не такой вкусный, как… кровь предательницы, но всё ещё ничего.       — Астарион, я пришла поговорить. — Её голос серый, бесцветный, словно мёртвая бесплодная почва, в которой Тав прячет все свои эмоции, чтобы не дайте боги, не разверзнуться подступающими слезами.       Эльф суёт ей под нос одну из бутылок, на что Октавия тупо моргает, переводя несфокусированный взгляд на горлышко. Кажется, что если она протянет руку, знакомый образ растает, как иллюзия, сотворённая кем-то ради злой шутки, поэтому девушка медлит в нерешительности несколько пронзительно долгих секунд.       — Ну что же ты? Пей! Я не отравлю тебя, хотя мне следовало бы, после того, как ты со мной поступила.       Тав неуверенно поднимает глаза. Они смотрят друг на друга, не мигая, и на дне рубиновых зрачков видны только горечь, тоска и невыразимая обида, едким токсином прожигающая огромную зияющую дыру прямо посередине её грудной клетки. Октавии кажется, что сейчас он просунет руку прямо в эту брешь, вытащит ещё бьющееся сердце и вопьётся клыками, с удовольствием наблюдая, как она падает замертво и корчится в агонии на дорогом дубовом паркете.       Свинцовая тишина становится настолько невыносимой, что Тав подчиняется, неохотно выхватывая бутылку, и делает несколько долгих глотков. Вино из погребов почившего вампирского лорда совершенно не похоже на ту кислятину, что она когда-то украла на рыночной площади. Оно тягучее, плотное, с богатой палитрой вкусов, и без ярко выраженного жалящего спиртового послевкусия. Наверное, такой напиток идеально потягивать прохладным вечером на летней веранде под какой-нибудь копчёный окорок с фруктами, но для их тяжелого разговора он слишком хорош и приятен.       — Я… Пришла извиниться, Астарион. Мне действительно нужно было сказать тебе про свиток… — Извинение выходит слишком сухим, вымученным.       — Но ты этого не сделала. — Резко обрывает вампир, даже не пытаясь скрыть обиду в голосе. — Всё это время ты знала про ритуал, ты знала, что он делает, какие преимущества даёт. Я мог бы использовать эту силу, я мог бы гулять под солнцем, не испытывать жажду крови, мог бы быть сильным, могущественным… — В гневе он срывается на крик, отчаянно размахивая руками, отчего вино проливается на расшитый золотом лацкан, оставляя очередное пятно на и без того изгвазданном наряде. — А ты! Ты это забрала! Ты отняла у меня шанс на нормальную жизнь! Я мог бы никого больше не бояться…       — Какой ценой, Астарион? — Попытки оправдаться и защититься настолько жалкие, что отвращение к себе наполняет Октавию почти до краёв. Ещё немного и оно хлынет наружу мутной коричневой жижей, затопив проклятый дворец и весь чёртов город. — Неужели ты смог бы завершить этот тёмный ритуал, зная, кого приносишь в жертву?       — А что такое? Ты всё равно всех уничтожила! Какой бесполезный расход ресурса. — Вампир пьяно хихикает, театрально разводя руками. — Спустила мамочкину жизнь дьяволу под хвост, а могла бы пожертвовать ей ради благой…       Эльф не успевает договорить, дальше всё происходит как в кровавом тумане. Кулак прилетает прямо в нос, отчего Астарион сгибается пополам, закрываясь ладонями.       — Ах ты сука! — Шипит он сквозь зубы и когда наконец выпрямляется, его бледное лицо, перепачканное размазанной из ноздри кровью, не выражает ничего, кроме чистого бешенства.       Вот и всё. Трещина между ними и так разрасталась с каждым высказанным обидным словом, а этот удар превратил её в огромную зияющую бездну, через которую ей уже никогда не докричаться.       — Уходи. — Алые глаза гневно сверкают в сторону двери. — Я думал, что что-то для тебя значу. Кажется, я ошибся.       «Ты значишь. Значишь буквально всё, а я жестоко облажалась. Пожалуйста, прости, я не хочу потерять тебя.»       Слова застревают в горле и остаётся только долго смотреть с мольбой во взгляде, надеясь, что он всё поймёт и так. Наконец, она делает усилие, чтобы заговорить, но выходит совсем не так, как хотелось бы.       — А я думала, что ты меня поймёшь. Но, как я и предполагала, ты можешь думать только о себе. — Обида на обиду, как снежный ком катится вниз, давя под своей тяжестью всё, что они выстраивали между собой месяцами.       — О себе? — Его голос срывается на фальцет, отдавая клокочущим яростным гневом. — Напомнить тебе, кто успокаивал твои истерики? Кто помогал тебе справляться с твоей утратой? И за всё это время ты даже не спросила, как я себя чувствую после смерти Касадора! Нет, это ты думаешь только о себе, Октавия!       Ложь и клевета никогда не способны ранить так, как правда. Клевета оставляет горькое чувство несправедливости, но всё же удовлетворение от собственной правоты. Правда же обнажает тебя, препарирует, демонстрируя миру все твои неприглядные стороны, не оставляет и шанса оправдаться. И сейчас он был настолько прав, что у Тав не осталось никаких мало-мальских аргументов, чтобы оспорить это. Только переполняющее всепожирающее омерзение к самой себе и своему эгоизму. Такое, что хочется сорвать кожу по клочкам, только чтобы освободиться от гнетущего бытия Октавией, мать её, Фарадезис.       — Знаешь… Я собираюсь принять предложение Горташа. — Слова такие чужие, что звучат будто издалека. Ей кажется, что собственный рот просто не способен извлечь на свет настолько крамольные мысли.       — Замечательно, вперёд. Или ты думаешь, что я кинусь тебя отговаривать? — Вампир ядовито усмехается и толкает её плечом, когда проходит мимо к резному трону. Устроившись поудобнее с ногами, задранными на подлокотник, он снова присасывается к бутылке, давая понять, что разговор окончен.       Тав хочется броситься ему в ноги и реветь до тех пор, пока он не простит, но если у Астариона и осталось хоть капля уважения к ней, после такого она уже точно не поднимется в его глазах выше придорожной пыли. Говорить больше не о чем, она кусает щёку до крови и резко поворачивается в сторону выхода.       — Октавия! — Сердце подпрыгивает в груди, от звука собственного имени. Тав останавливается, но не решается обернуться, боясь разрушить зарождающуюся посреди бушующего хаоса хрупкую надежду на перемирие. — Больше не приходи сюда. Надеюсь, ты сгниёшь в аду!       Её ожидания разбиваются вдребезги, точно летящая ей в след пустая бутылка. Октавия покидает замок, чувствуя, как всё живое в ней отмирает, оставляя выжженное поле, покрытое сухими ветками и мёртвой травой.       Лучше всего Тав разбирается в ядах. Можно приготовить такой, что безболезненно погрузишься в приятный сон и больше никогда не проснёшься, но это выбор слабых. Их разговор, на удивление, разжигает в ней какую-то мрачную решимость: теперь у неё остаётся лишь два пути и ни один из них не ведёт к счастливому финалу. Но если идея завершить свою историю на дне бутылки с ядом кажется ей теперь до ужаса пошлой и жалкой, то второй выбор маячит призрачной надеждой на возможное отмщение, а это уже хоть что-то. Она ещё побарахтается перед смертью и попробует утащить за собой ублюдка, но сначала нужно выяснить, чего он от неё хочет. Настало время посмотреть в тёмные глаза своему страху, даже если это будет последнее, что она увидит.

***

      Как только знакомый силуэт исчезает за массивными дверями, Астарион перестаёт держать лицо. Свернувшись в позу эмбриона на старинном деревянном троне, он утыкается в маленькую бархатную подушку и кричит. Кричит до тех пор, пока крик не переходит в рыдания. Но даже самые громкие крики не заглушат давящие мысли о собственной ничтожности. Дни в замке тянулись без неё болезненно долго. Всё это время в одиночестве среди древних гулких стен и антикварной мебели, ему хотелось взять в ладони загорелое лицо, очертить линию скул, подбородок, шею нежными прикосновениями, прошептать, как он скучал, как он безумно тосковал по ней и ждал, пока она найдёт его здесь. Вместо этого же он выплеснул всю свою желчь, злость и обиду, когда всё его нутро кричало, что ещё не поздно остановиться и решить конфликт спокойным разговором. Стало ли легче? Может, немного. Ненавидит ли она его теперь? Определённо. Ненавидит ли он себя за то, что сделал? Больше всего на свете.       Когда пару дней назад двери бального зала несмело приоткрылись, было страшно и волнительно. Астарион так долго репетировал их разговор, подбирал ответы, парировал её предположительные контраргументы. Он ждал, готовился. Каким же разочарованием было видеть вместо знакомой жилистой фигуры с мягкой пружинистой походкой, вороватого глубинного гнома с мешком, полным столового серебра. Воришка даже пискнуть не успел, как отправился к праотцам, но его кровь только разбередила старые раны. Заставила вновь разворошить винные погреба Касадора и пить до беспамятства, поглощая одну за одной бутылки дорогих вин, которые бывший хозяин хранил для особого случая. Вампирам нужно гораздо больше алкоголя, чтобы он возымел на них тот же эффект, что и на смертных, поэтому два дня Астарион буквально жил в погребе, упиваясь собственной болью, что по иронии судьбы имела изысканный сладко-пряный вкус с нотками дубовой бочки. Вино притупляет волнение, поэтому, когда в зале вновь раздался грохот открываемых дверей, вампир уже почти ничего не почувствовал.       Знакомое лицо осунулось ещё больше, в нём добавилось жёстких и острых линий, а складочка между бровей, кажется, стала глубже, как тогда, в дни после похорон Густава. Встреча получилась не такой, как он себе представлял. Все заученные реплики моментально испарились из головы, оставив лишь оголённый нерв и нефильтрованный поток эмоций. Самых гадких, тёмных, лезущих откуда-то из дальних задворок опустошённой израненной души. Как же это всё до смешного глупо. Где-то в идеальном мире, он признался бы ей и самому себе в том, что Тав была права. Вряд ли ему хватило бы смелости взять на себя ответственность за судьбу её матери, даже зная о ритуале. Но иногда Астариону думается, какую жертву он готов был бы принести, чтобы ещё раз увидеть солнце, почувствовать, как его лучи ласкают кожу? Слишком больно осознавать, что у него мог быть такой выбор. Но если бы он был, хватило бы ему мужества отказаться? Смогла бы Тав простить его, если бы ритуал всё же состоялся? А если бы не простила, смог бы он с этим жить? Каждый раз, вспоминая лицо Октавии, он помнит что этот выбор она сделала за него и никак не может решить, зол он или благодарен ей за то, что девушка избавила его от моральной дилеммы.       Астарион поднимается, чувствуя как пол под нетвёрдыми ногами слегка накреняется. Хочется выбежать наружу, окликнуть её, догнать, крепко сжать в объятиях и больше никуда не отпускать. Вместо этого, вампир шаткой походкой направляется к винным стойкам за очередной бутылкой. Злость, которой щедро дали излиться, отступает, на её место приходят боль и тоска. Тоска по тому, что возможно, он больше никогда не увидит её. Самое отвратительное, что Астарион своими же руками оборвал даже намёки на хороший исход их истории.

***

      — И это твой план, Энвер? — Дроу обходит Тав кругом, разглядывая, точно скотину на рынке. — Ты хоть понимаешь, куда ты собираешься отправить эту доходягу?       Собеседник Горташа высокий, худощавый, с вытянутым лицом и надменно вздёрнутыми губами. Его, пожалуй, можно было бы назвать если и не красивым, как Астарион, то весьма аристократичным и благородным, если бы не уродливый красноватый ожог поперёк физиономии.       — Говорю тебе, девчонка выкарабкивалась из такого дерьма, что эта вылазка покажется ей лёгкой прогулкой. — Флимм всеми силами старается принять непринуждённую позу, сидя в роскошном кресле за массивным дубовым столом, но даже Октавия чувствует его нервозность.       — Похоже, ты думаешь, я тут шутки шучу? — Незнакомец хищно прищуривается, поджимая губы в тонкую линию.       Тав никогда прежде не видела этого мужчину рядом с Энвером. Новый знакомый? Бизнес партнёр? Для дроу у него очень необычные глаза: светлые, почти блёклые, серо-голубые со стальным отливом, тогда как все известные ей источники говорят о красном цвете радужки у жителей Подземья. Этот взгляд пронизывает насквозь ледяными иглами, а его голос, бархатный и глубокий, с хрипотцой, только усиливает эффект, пробираясь под кожу.       — Она справится, я уверен. Сука живучая, как таракан и не из такой жопы выкарабкивалась. Я снабжу её всем необходимым для задания.       Тав впивается ногтями в ладонь, чтобы не выпалить в ответ какое-нибудь едкое ругательство. Одного раза наехать на Горташа, будучи в невыигрышном положении, ей вполне хватило, чтобы впредь следить за языком. Тем более сейчас рядом нет никого, кто мог бы за неё заступиться.       — Я полагаю, дорогой мой партнёр… — Дроу сплетает тонкие пальцы и поворачивается к собеседнику, говоря мягко, вкрадчиво, даже интимно. — Ты слишком легкомысленно относишься к этой миссии.       Тав бросает мимолётный взгляд на Энвера и едва удерживается от удивлённого вздоха. Горташ подаётся вперёд всем телом, как только внимание незнакомца обращается к нему. Тёмные глаза влажно блестят, а уголки рта мягко расплываются в улыбке. Да ублюдок, похоже, влюблён как мальчишка! А этот беловолосый хмырь крутит королём контрабанды как хочет. Да уж, кто бы мог подумать, что даже худших из нас могут настигнуть чары Сунэ. И где только в этом гнилом сердце нашлось место для романтических чувств?       — Я отправлюсь с ней. — Тав замирает, выдернутая из собственных размышлений. Незнакомец настроен решительно и ей это не сулит ничего хорошего. Чего бы там они ни замышляли, свободы для её собственных планов теперь станет куда меньше.       — Исключено, это слишком рискованно! — Энвер взволнованно поднимается из-за стола.       — Это единственный выход. Так я проконтролирую, что она ничего не выкинет и разберусь с магическими печатями, которых, я уверен, там будет полно. Ты ведь не думаешь, что тот, кто собирал под своё крыло самых одарённых магов, будет довольствоваться исключительно примитивными ловушками смертных? — Дроу холоден и отстранён, однако, когда Горташ ловит его запястье, ледяная маска на долю секунды даёт трещину.       — Тогда я пойду с тобой. — Хрипловатый шёпот полон беспокойства. Боги милосердные, кажется, Тав стала свидетельницей чего-то… о чём знать ей хотелось бы в самую последнюю очередь.       — Я извиняюсь. — Она нарочито деликатно откашливается, напоминая о себе. — Но я вообще-то ещё тут и жду ваших объяснений.       Если бы взглядом можно было убить, серо-голубая сталь уже оставила бы кровавый росчерк на её груди. Дроу явно не в восторге, что его секундная уязвимость была замечена какой-то незнакомой воровкой, он резко дёргает руку и так же резко отвечает, демонстративно игнорируя реплику Тав.       — Ты останешься здесь, Энвер, кто-то должен быть на связи с нашими… сообщниками. Если что-то пойдёт не по плану, я дам знать. — Он убирает за ухо выбившуюся прядь идеально прямых белоснежных волос, зачёсанных назад так ровно и гладко, что это ярко контрастирует с чёрным гнездом на голове Горташа. Занятная парочка выходит: полные противоположности, но как видимо, тянутся друг к другу.       — Как пожелаешь… Тарвен. — Энвер недовольно кривит губы, возвращаясь в кресло. — Тогда выступаете завтра на закате. Будь готов.       — Куда выступаем? Эй! Что тут происходит? — Терпение начинает заканчиваться. Безусловно интересно наблюдать за милой драмой двух голубков, но судя по их перепалке, миссия явно попахивает дымным порохом, а Октавию так и не посвятили пока во все подробности.       — В Канию. — Голос дроу холоден и ровен, а лицо абсолютно непроницаемо.       Название маячит в глубине памяти, но что это за место, Октавия вспомнить не может. Был бы рядом Гус, наверняка уже дал бы краткую справку. Хотя, что уж там, был бы рядом Густав или Астарион, Тав не вляпалась бы в это сраное приключение по собственной воле.       — Я должна знать, где это? — Её вопрос заставляет серо-голубые глаза презрительно закатиться.       — И в какой выгребной яме ты таких невежд находишь? — Дроу даже не удостаивает её внимания, обращаясь к Горташу. — Введи девчонку к курс дела, Энвер! К завтрашнему вечеру она должна быть готова. Мне некогда твоим наёмницам сопли подтирать. Мне нужен помощник, а не проблема.       Тот, кого король контрабандистов назвал Тарвеном, быстрым шагом удаляется из кабинета, громко хлопнув дверью. Тав остаётся наедине со своим непримиримым врагом, кошмаром, от которого она так долго бежала. Вот только после увиденного сегодня, Энвер больше не кажется таким уж ужасающим монстром. Страх приобретает вполне материальные формы и перед Октавией оказывается не чудовище, а всего лишь человек. Хитрый, могущественный, подлый, сильный, влюблённый, а значит — уязвимый. Какое-то время они молча буравят друг друга напряжёнными взглядами.       — Полагаю, у тебя есть вопросы. — Горташ первым нарушает молчание, выжидательно приподняв бровь, указывает в кресло напротив стола. — С радостью тебе на них отвечу. И позволь поблагодарить тебя за то, что ты всё-таки пришла.       Ублюдок растекается елейной улыбкой и внутри всё буквально вопит каждой клеточкой от того, насколько же ужасной была идея сюда явиться. Тем не менее, Октавия невозмутимо разваливается в кресле, принимая бокал с красноватой жидкостью из рук хозяина поместья. Хотел бы убить, уж точно не стал бы переводить яд, тем более, когда она ему пока что нужна.       — Оставь лицемерные благодарности при себе. Ты не дал мне выбора, запугав всех работодателей. А Кулаки теперь что, следят за мной лично? Им делать больше нечего? — Тав отпивает глоток, опять вино. Слишком уж много этого напитка в последнее время в её жизни. Признаться, то, чем угостил её Астарион пару дней назад пока что оказалось лучшим. Жаль, что распито оно было при таких печальных обстоятельствах.       — Умоляю, ты же пришла сюда не для того, чтобы пожаловаться на то, как именно я не даю тебе жить? Если я имею рычаги давления, то грех не использовать весь свой арсенал для достижения цели, не считаешь?       — Мне льстит такое внимание. И всё же. Почему я? — Тав не может отделаться от мысли, что упускает что-то важное. — У тебя полно прихлебателей, которые бы с радостью отдали жизнь за тебя, и я уверена, среди них найдутся воры не менее талантливые.       — Не прибедняйся, Октавия. Ты была одной из лучших и мне было очень жаль, что наши дорожки разбежались из-за какой-то мелочи.       — Мелочи? Ты убил мою подругу, а потом чуть не убил меня! — Девушка инстинктивно тянется к бедру, но находит лишь пустоту. Марв поработал на славу, обыскав её почти до трусов и вытащив всё от засапожного ножа до наручей с метательными кинжалами. Без привычного вооружения Тав чувствует себя чуть ли не голой, но это было обязательное правило особняка: оставить всё оружие на входе.       — Убил? Ты о Карлах? — Ублюдок имеет наглость заливисто расхохотаться. — О нет, я её не убивал, всего лишь продал Зариэль. Наверняка девчонка всё ещё чалится в Аверно, сражаясь на войне Крови. А что до тебя… Тебе не нужно было лезть на рожон, прикуси ты во время свой острый язык, ушла бы целой и невредимой, но ты потеряла границы, Октавия. А тех, кто теряет границы, я ставлю на место.       Энвер говорит что-то ещё, но Тав его не слушает. Его самодовольные речи не более, чем фоновый шум. Подруга, которую она похоронила, может быть жива в проклятом Аверно. Призрачная надежда на то, что её существование снова может обрести цель, пробивается на выжженном поле робким ростком.       — Ты меня слушаешь? — Резкий удар по столу заставляет отвлечься от раздумий.       — Ты сказал, что Карлах может быть жива…       — Да, сказал. — Горташ раздражённо вздыхает. — Но сейчас речь не об этом. После того, как добудешь корону, можешь идти хоть в Аверно, хоть на все четыре стороны, если так хочется повидаться с подружкой.       — Корону? — Октавия рассеянно моргает. Ублюдок совсем с катушек съехал со своей манией величия, раз требует такое. — Какую корону, Энвер? Или вам нужен реквизит для постельных игр с твоим… партнёром? Кто из вас будет королём, а кто королевой, в таком случае?       Совсем немного вина требуется, чтобы Октавия снова осмелела до опасно-острых шуточек, но кислая физиономия Горташа того определённо стоит.       — Похоже, я тебя перехвалил. — Энвер мрачно отпивает из золотого кубка. — Неважно. Раз уж наши планы немного… поменялись, тебя не обязательно посвящать во все подробности. Просто следуй за Тарвеном, делай, что он говорит и не задавай лишних вопросов. И да… если с его головы хоть волосок упадёт, ты ответишь за это лично.       — И что это за Кания, куда мы должны отправиться за этой твоей короной?       — Восьмой круг Баатора, владения Мефистофеля. Вам будет нужна его личная цитадель — Мефистар. По нашим последним данным, желаемый артефакт хранится именно там. — Его тон такой скучающе-будничный, как будто речь идёт о походе в мясную лавку в соседнем квартале.       Отпитое вино встаёт поперёк горла и Октавия заходится кашлем. Горташ, должно быть, спятил, если думает, что в такие места так просто попасть.       — Прекрасно, приключение на двадцать минут, зашли и вышли. Так ты себе это представляешь? — Она бьёт себя кулаком в солнечное сплетение, чтобы избавиться от новых подступающих приступов. — Как мы по-твоему проберёмся на грёбаный восьмой круг Преисподней?       — Хелсик обещала помочь.       — Хелсик? Из «Дьявольской доли»? — Тав недоверчиво поднимает бровь. Все эти годы она думала, что этот странный магазинчик — всего лишь сувенирная лавка, полная прекрасных подделок, театрального реквизита для постановок про адских чудовищ.       — Да, она. Завтра на закате вы с чародеем отправитесь в «Дьявольскую долю», а оттуда в Канию. Украдёте корону и вернётесь обратно, как пришли. Ничего сложного.       — Отличный план, Энвер. Надёжный, как гондийский механизм. — Она скрещивает руки на груди, саркастично скалится, пытаясь не обращать внимание на то, что голова, кажется, сейчас взорвётся от обилия свалившейся информации. — И что ещё мне стоит знать о Кании? О Мефистофеле? Твой друг сказал, чтобы я подготовилась, если хочу быть полезной, так давай же, просвети меня.       Энвер лениво встаёт с кресла и подходит к книжному шкафу, пробегая пальцами по корешкам. Книга, которую он вытаскивает, имеет ярко-красный переплёт. Октавия ловит томик, на котором золотыми буквами высечено: «От Аверно до Нессуса. Краткий справочник Воло по Девяти Преисподням».       — Этого должно хватить. С остальным разберётесь по ходу.       — И после того, как я добуду корону… Ты отпустишь меня… живой? — Осторожно интересуется Тав.       — Если вы с Тарвеном вернётесь из Кании целыми и невредимыми и добудете корону, ты вольна идти на все четыре стороны, как я уже сказал. — Он на секунду замолкает, ловя её недоверчивый взгляд. — Обещаю, что не буду пытаться тебя убить, если ты не нападёшь первой.       Темнит, врёт и недоговаривает, типичный Энвер. Он сам-то, может, и не тронет, да только даже идиоту понятно, что натравить своих прихлебателей ублюдку ничего не стоит. Тот же Марв будет счастлив отвести душу за смерть Густава, если представится возможность, и останавливать его никто не станет. Тав чувствует, что её загнали в угол. Становится совсем уж обидно и больно от того, что в этот раз ей даже некому помочь: Гуса нет в живых, а для Астариона она считай что уже мертва.       — Отлично. Я изучу материал дома и завтра на закате буду ждать твоего чародея у «Дьявольской доли», так ему и передай. — Она угрюмо поднимается с кресла, уже готовая покинуть кабинет. Может, всё же удастся поговорить с Астарионом перед уходом. Странно, но желание увидеть его, возможно, в последний раз, затмевает всё, даже страх перед неизвестностью и теми ужасами, которые могут ждать в обители архидьявола.       — Спешу тебя разочаровать, ты не покинешь поместье до завтрашнего вечера. Я не могу рисковать, если вдруг ты решишь сбежать или слить кому-то информацию. — Энвер пожимает плечами. — Я распоряжусь, чтобы тебе дали комнату и обеспечили всем необходимым.       Тав устало вздыхает. Этого следовало ожидать, но попытаться стоило.       — Значит, теперь я твоя пленница. Прекрасно.       — Пленница? Я сказал, что распоряжусь, чтобы тебе выдали комнату, а не бросили в темницу. — Хозяин поместья звонит в маленький серебряный колокольчик и гном, одетый в ливрею дворецкого почти моментально возникает в дверном проёме. — Проводи даму в гостевое крыло.       Гостевое крыло обставлено на удивление скромно по сравнению кричащей роскошью остального поместья. Крепкий мужчина, задремавший в коридоре, свернувшись на маленькой банкетке, подскакивает при звуке шагов, провожая Октавию и дворецкого сонным взглядом.       «Не пленница, но охрану приставил, чтобы не повадно было шастать по дворцу, где вздумается.»       Остаток ночи Тав проводит за внимательным изучением книги. Справочник действительно краткий, но эта выжимка подсвечивала всё, что необходимо знать о каждом слое Баатора. В Кании неестественно холодно, но в самом Мефистаре адски жарко из-за особой огненной магии, которую творит его хозяин. Судя по всему, в цитадели Мефистофель бывает не слишком уж и часто, предпочитая проводить бесконечные эксперименты на задворках своего ледяного царства. Хоть какие-то хорошие новости.       От чтения её отрывает деликатный стук в дверь. Пожилая дварфийка просовывает голову в открывшийся проём.       — Я пришла сказать, что согрела для вас ванную, леди…— Женщина вопросительно выгибает бровь, ожидая, пока Тав назовёт своё имя.       — Октавия… — Девушка отрывается от книги и моргая смотрит, как за занавесками розовеет тонкая полоска рассвета. За изучением материала время пролетело совсем незаметно. — Спасибо.       — Вам что-то ещё надо? — Женщина услужливо заглядывает в глаза.       — Да, хочу сделать пару заметок о прочитанном. Принесите пергамент и перо.       — Будет сделано. — Дварфийка кивает и удаляется.       Гостевая ванная комната просто огромна, а в центре стоит даже не бадья, а целая купальня, инкрустированная позолоченными орнаментами. Совсем не чета домашней медной кадушке, в которую с трудом можно сложить ноги. Тав проверяет, закрыта ли дверь и только после тщательного исследования помещения на скрытые ходы и ловушки, позволяет себе раздеться и погрузиться в горячую воду. Всё это слишком странно: она в доме врага, работает на того, кого по-хорошему ей надо бы убить, соглашается на смертельно опасное задание, куда должна отправиться на пару с незнакомцем, который не внушает никакого доверия. Тав горько усмехается под нос, вперив невидящий взгляд в мутную мыльную воду. Будет иронично, если последнее пожелание Астариона сгнить в аду сбудется слишком буквально.       Когда Октавия возвращается в комнату, на столе аккуратно лежат перо, чернильница и несколько листков дешёвой бумаги. Лёжа в ванной, она уже обдумала каждое слово, которое напишет. Неизвестно, сработает ли это и дойдёт ли письмо до адресата, но попробовать всё же стоило. Она не простила бы себя, если б не попыталась. Вчерашний амбал в коридоре сменился другим, почти таким же. Громила клюёт носом на банкетке совсем как и его предшественник, поэтому прокрасться мимо не составляет никакого труда. Их там что, муштруют до изнеможения, что они все спать хотят?       В главном холле на первом этаже довольно людно. Горташ держит свою свиту близко, чтобы выстроить доверительные отношения, поэтому тут ошиваются и несколько охранников, и стайка голодранцев-подростков в ожидании очередного задания, и пара женщин сомнительной наружности, кажется, шпионки из «Ласки Шаресс». Всю эту пёструю толпу хозяин официально величает «просителями», но всякий, кто имеет хоть какую-то осведомлённость о делах Энвера прекрасно понимает, что перед ним глаза и уши, а также возможно, и длинные руки, помогающие ублюдку контролировать город.       Девчонку она подмечает сразу. Грязная, тощая, на вид не больше четырнадцати, она сидит в отдалении от основной стаи сверстников и смотрит затравленным волчонком из-под светло-рыжих бровей. Её волосы похожи на огненное гнездо, а лицо покрыто россыпью конопушек, которые так гармонично сочетаются с грязью на бледно-розовой щеке. В груди тянет знакомое до тошноты чувство, будто отматывая время назад, когда Тав сама была в похожей ситуации. Так же сидела в старом поместье Горташа и ждала, пока станет кому-то нужной.       — Привет. Как тебя зовут? — Октавия подсаживается рядом, улыбаясь тепло и дружелюбно настолько, насколько сейчас вообще способна улыбаться.       — Эми. — Девчушка смотрит настороженно и заинтересованно.       — А я — Тав.       — Рада за тебя.       Подростки. А что, собственно, она ожидала? Что уличная крыса, которую всю жизнь шпыняли проникнется к ней доверием? Тав бы и сама не прониклась, будь на её месте. Они сидят какое-то время в полном молчании, пялясь на галдящую свору мальчишек в другом конце холла.       — Они полные придурки, да? — Октавия кивает в сторону шумной компании, внимательно наблюдая за реакцией рыжей бестии. — А вон тот блондин — самый придурочный из всех. Я права?       По тому, как Эми краснеет, Тав понимает, что попала в точку. Светловолосый парень, что хохочет громче всех, самый высокий и, судя по всему, самый симпатичный из неказистой толпы едва начавших взрослеть юнцов. Острые уши и тонкие черты лица выигрышно выделяют его на фоне других ребят. Такие рано начинают пользоваться преимуществами своей внешности и, если хватает ума, легко пробивают себе дорогу наверх собственным обаянием. Девчонка не сводит с него своих блекло-зелёных глаз. Такой, как она, нечего ему предложить и в лучшем случае, подростковая односторонняя влюблённость разобьёт ей сердце, а в худшем, если парень окажется достаточным мудаком, девочку ждёт полный разочарования горький жизненный опыт.       — И не говори, абсолютный, непроходимый балбес. — Эми криво скалится и лёд между ними медленно, но верно начинает таять.       — Видимо, особенность всех остроухих блондинов: быть непроходимыми балбесами. — Тав испытывает жгучую необходимость вывалить всё то, что скопилось внутри хоть кому-то, пусть даже случайному подростку, только бы не держать в себе. Эта компостная куча чувств и переживаний гниёт внутри уже слишком долго и невыносимо, пропитывая тело и душу разъедающими ядовитыми миазмами.       — Ты же здесь не о мальчиках поболтать? — В её голосе слышится некоторая настороженная заинтересованность.       Тав заставляет себя снова обрести форму и очертания, из той растёкшейся лужи, в которую она на миг позволила себе превратиться.       — Вообще-то, у меня для тебя задание.       — Я работаю только на Энвера. — Сообразительна и осторожна, ничего не скажешь. Далеко пойдет, и уж точно не даст всяким красивым мудакам собой помыкать, хоть это радует.       — Так я как раз от него. Нужно передать письмо, но сделать это незаметно. Это очень секретное задание. — Октавия врёт с уверенным непроницаемым лицом.       Эми недоверчиво ухмыляется, но всё же протягивает ладонь, в которую Тав вкладывает свёрнутое в трубочку, перемотанное верёвкой письмо.       — Рано, сначала деньги.       И когда это подростки успели стать… такими прагматичными? В ладонь падает горсть монет и девчонка удовлетворённо кивает.       — Теперь выкладывай.       — Значит так, слушай внимательно...