Гаражный рок

Когда Минхо увидел его впервые, едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Тот назвался Ханом — весь угловато-колючий, несуразный, с неумело выжженными белой краской волосами и одетый в футболку «Public Enemy». На руках красовались напульсники с криво вышитыми черепами. Из кармана широченных штанов выглядывала нетронутая, но мятая пачка «Мальборо». Не человек, а тот самый Хулиган-От-Которого-Надо-Держаться-Подальше. Для верности Хан не улыбался и хмурился так, будто вечно решал задачки по тригонометрии в голове, или размышлял о высоком: например, кому бы втащить. И у него, честное слово, почти получилось бы создать образ бунтаря, который вертел все и вся на одном месте, если бы не эти комично круглые щеки, сглаживающие все колючие треугольники и придающие его лицу мягкую, почти детскую нежность. Неимоверно хотелось стереть этот дурной гонор, поддеть, подшутить, поерничать — совсем не со зла, а так, чтобы прощупать почву и понять, что Хан за кадр такой. Можно было вручить ему пачку орехов и сообщить, что необязательно прятать лакомства за щеками. Вот только орехи нынче дорогие. Да и в целом это выглядело бы совсем не солидно — Минхо все-таки уже восемнадцать. Нужно соответствовать своему возрасту и не опускаться до глупых ребяческих подколов. И вообще — они здесь не для того. У них через два месяца первый в жизни концерт! Не очередная репетиция в грязном гараже, что перепал Минхо по наследству от ушедшего за хлебом папаши; не выступление в подземном переходе, на которые приходят разве что бездомные (и то в основном, чтобы просто погреться). А концерт. Полноценный. В настоящем клубе. Правда, в крошечном и находившемся черт-те где. Но какая разница? Это уже хоть какое-то движение вперед! Новый этап! Как же долго они этого ждали! …Вот только радость не продлилась долго. Их гитарист Сону решил свинтить в самый ответственный момент в другую группу. Причем, жук такой, не признавался в этом, блеял что-то про сложные семейные обстоятельства, и Чан — их барабанщик, лидер и добрейшей души человек — крепко обнял его на прощание, заверив, что они все равно останутся друзьями и Сону всегда может на них положиться. Лицо Сону скривилось так, словно он съел ложку васаби. Тогда Минхо подумалось, что это просто от переизбытка чувств. А через несколько дней он шел по центральной улице и увидел знакомое лицо на афише — вместе с другими, незнакомыми. Группа с идиотским нечитаемым названием — комбинация случайных букв и цифр. Выступление в одном из крупнейших клубов города. Ну что за паскудство! Жаль, у Минхо в тот момент с собой не было маркера, чтобы пририсовать Сону крысиные уши, нос и усы. Короче говоря, ситуация для группы «Oddinary» сложилась неприятная. Можно даже сказать — критическая. Если они упустят этот шанс, неизвестно, представится ли когда-нибудь еще один. За два года их существования они уже перестали верить в чудеса. Чудо явилось в лице неотесанного мальчишки, который больше походил на горе-рэпера, чем на рок-звезду. Но выбирать было не из чего. — Ты играть-то хоть умеешь или так, кофейку пришел попить? — все же уколол его Минхо. — Эту ссанину едва ли можно назвать кофе, не льсти себе, — фыркнул Хан и показательно отодвинул едва тронутую чашку в сторону. Чан стоял напротив, скрестив руки на груди и неодобрительно зыркая на Минхо. На Хана следовало бы разозлиться: пришел тут, старшим дерзит, любезности игнорирует. Вот только почему-то Минхо не злился, а только прикусывал щеку, чтобы случайно не расплыться в улыбке. Когда-то у него был рыжий кот по кличке Апельсин, который походил на мягкое облачко в лучах предзакатного солнца — он словно вылез прямиком из диснеевского мультфильма. При этом был редкостным засранцем: на всех шипел и огрызался, воровал еду буквально из-под носа и устраивал тыгыдыки почти каждую ночь. Мама называла его Исчадием Ада, а Минхо — Где-Тут-Мое-Золотце-Моя-Радость-Моя-Любимая-Булочка-Ути-Боже. Потому что Апельсин хоть и не давал гладиться, но всегда как будто чувствовал, когда у Минхо было плохое настроение, и делал исключение: ложился с ним рядом, клал на него лапку и несколько минут героически терпел почесывания за ушком. Кот давно помер — к маминому облегчению и большому огорчению Минхо. С того момента новых животных в доме не появлялось: мама после цитрусового бесенка разрешала завести максимум черепаху или рыбку, но какой в них толк? Странно это все. Чего Минхо вдруг вспомнил о почившей зверюге? Хан сыграл Битловскую «Here comes the sun», «Stairway to Heaven» Led Zeppelin и что-то еще, отдаленно напоминающее Radiohead, но Минхо не был в этом уверен, потому что не шибко разбирался в их творчестве. А спросить у самого Хана и упасть в грязь музыкально-необразованным лицом как-то не очень улыбалось. По правде говоря, Хан мог бы остановиться еще на первой песне: играл он сносно, хоть и не очень уверенно. Сидел, втянув шею в плечи, поджав губы, сжавшись в маленький злобный комочек и не видя никого и ничего, кроме драгоценной гитары. Интересный, конечно, кадр. Минхо и Чан перекинулись взглядами и едва заметно одобрительно кивнули друг другу. Сынмин — их клавишник и вокалист — не смог присутствовать на прослушивании из-за олимпиады по физике, или химии, или чему-то одинаково сложному и скучному, но заранее заверил, что доверяет их вкусу, и в любом случае, у них нет времени, чтобы сильно выкобениваться. На том и порешили.

***

Минхо был басистом, а басисты всегда служили главным объектом для шуток. Никто толком не понимал, зачем они вообще нужны. Иногда этого не понимали и сами басисты. Их имена обычно едва ли кто-то знал, только если они не обладали смазливой внешностью или не выполняли еще какую-нибудь функцию в группе. Вот, например, как Пол Маккартни — он и пел, и писал песни, и девчонки по нему сходили с ума. Или Сид Вишес из Sex Pistols — многие только его и помнят из той группы, настолько он был культовой личностью. Но это скорее редкие исключения, в число которых Минхо явно не входил. Песни он не писал, петь не пел, только на мордашку вроде был ничего, но основное внимание все равно доставалось либо лучезарному лидеру Чану, либо слащавому придурку Сону. Сынмин еще не успел пройти через чудесную пубертатную трансформацию, застрял где-то на промежуточном этапе со своими брекетами, стрижкой под горшок и бабушкиными свитерами в клеточку. Но пройдет еще несколько лет, и его будет не узнать. Минхо в этом был почему-то уверен, хотя ни за что бы не признался в этом самому Сынмину. Тот бы треснул от гордости, а потом склеился обратно и дразнил бы Минхо до конца жизни. Такой вот он был вреднющий. И такими — потерянными, разными, но объединенными общей мечтой, — были Oddinary.

***

На следующий же день состоялась первая репетиция нового состава. Сынмин коротко поприветствовал Хана, не рассыпаясь в особых любезностях. Тот ответил ему молчаливым кивком. А потом они начали играть, и казалось, словно так было всегда. Ну и славно, что этот говнюк Сону свалил, — Минхо он все равно никогда особо не нравился, потому что слушал дерьмовую музыку, раздражающе шмыгал носом и вечно травил одни и те же несмешные байки. То ли дело Хан. Хотя… А что Хан? Много ли Минхо о нем знал? Едва ли. У Хана по-пчелиному нелепо отрастали волосы: черные корни резко переходили в обожжено-желтые концы. Он явно все еще находился в фазе «меня никто не понимает» — а когда, если не в шестнадцать? — поэтому, если приходил на репетицию чуть раньше назначенного времени, то забивался куда-нибудь в угол, накидывал капюшон своего фиолетового худи на голову и всовывал наушники в уши. Оттуда раздавались тяжелые басы и колошматящие по перепонкам барабаны. Наверное, слушал что-то типа Металлики или Iron Maiden. Еще из него невозможно было выудить больше пары слов за раз. Он не рассказывал о себе, в общие разговоры не вступал и даже старался лишний раз ни с кем не пересекаться взглядами. Взаимодействовал в основном с Чаном, если ему вдруг нужно было уйти пораньше или уточнить что-нибудь по музыкальной части. И все-таки, за всеми этими показными колючками, скрывалось что-то нежное, в этом Минхо не сомневался — он хорошо чувствовал людей, и разумеется, несколько раз успел убедиться в своей правоте. Например, когда Хан захватил стоявший в углу пакет с мусором, хотя Минхо его об этом даже не просил. Или когда Хан обнаружил на полу гаража божью коровку, взял ее в ладонь и вышел на улицу, чтобы выпустить ее в траву. Или когда Хан зацепился штаниной за стул и из-под массивной темной ткани показался ярко-желтый носок. Минхо хотелось взять сердце Хана в руки, оттереть это черное напыление, как в каком-нибудь лотерейном билете, и добраться до такого же желтого, а может быть красного, синего или зеленого. Вот только это недоразумение с соломой на голове совершенно не реагировало на существование Минхо, и это жуть как раздражало! За полтора месяца они едва ли обменялись парой десятков слов, и то по большей части со стороны Минхо. На все вопросы у Хана находился односложный ответ или еще менее односложный кивок, а концепция взаимного вопроса была ему, кажется, и вовсе чужда. — Привет! Что слушаешь? — спрашивал, бывало, Минхо. Хан снимал один наушник и молча показывал ему экран своего модного МP3-плеера. — Nirvana, — читал Минхо. — Ммм, понятно. А я больше по Alice in Chains. Знаешь таких? — Знаю, — отзывался Хан, не поворачивая головы в его сторону. А затем снова надевал второй наушник и исчезал из этого мира. — Ммм. Наверное, их общение продолжилось бы в таком же духе до скончания времен, распада Oddinary или смерти Минхо от фрустрации, если бы Хану однажды не разбили нос. Минхо бы предпочел, чтобы все обошлось без разбитого носа, но раз уж до такого дошло, надо принимать подарки судьбы и не выпендриваться. Судьба решила свести их вот таким причудливым — как и сам Хан — образом. Это случилось в день, когда не было репетиции, а Минхо как обычно зависал в гараже. Пару лет назад в их с мамой квартире поселилась бабушка, потому что уже не справлялась с бытом сама. Бабушкину квартиру закрыли на замок и периодически ходили туда стряхнуть пыль с полок да выветрить хоть немного запах затхлости. Мама намекала, что было бы неплохо сдать пустующую квартиру кому-нибудь, пусть и недорого — деньги лишними не бывают. Бабушка заупрямилась и категорически отказалась: эти квартиранты только гадят, а то и — не дай бог — чего похлеще учудят. Притон, например. Возражать ей мама, конечно, не стала. Только тяжело вздохнула и «обрадовала» Минхо, что теперь будет жить с ним в одной комнате, потому что бабушка займет ее диван в крошечной гостиной. С тех пор личное пространство в квартире стало чем-то таким же сказочным, как если бы словосочетание «мировое турне» стало означать нечто большее, чем концерты в Америке и паре-тройке европейских столиц. Тоска, да и только. Но у Минхо хотя бы оставался гараж. Там всегда ждал покой, немного протертое, но любимое желтое кресло, притащенное с помойки и тщательно отмытое; старенький магнитофон и изредка пополняемая коллекция кассет, что тоже в основном перешла по наследству (кассеты сейчас уже никому не сдались, все перешли на диски или крошечные МП3-плееры). Его отец был (или до сих пор есть? Минхо предпочитал считать его мертвым, чтобы лишний раз не расстраиваться) редкостным засранцем — как минимум потому, что ни разу не дал о себе знать после своего ухода. Но музыкальный вкус у него был отменный. Может быть, в какой-нибудь из вселенных, где он остался в семье, по выходным они с Минхо сидели бы в гараже, а отец включал бы ему свои любимые песни и они бы слушали, слушали, слушали. Иногда Минхо закрывал глаза и настолько погружался в эти фантазии, что реальный мир переставал существовать, и ничто не могло помешать ему, кроме… Трех Оглушительных Ударов Кулаком по ржавой закрытой двери. Минхо распахнул глаза, поставил надрывающихся Aerosmith на паузу и подкрался к источнику звука. Абсолютно бессмысленное действие: человеку по ту сторону было очевидно, что в гараже есть кто-то, кто только что слушал музыку, а теперь резко ее выключил. — Минхо? — раздалось через дверь. Минхо не сразу узнал этот голос: не мудрено, если это недоразумение использует слова так скупо, словно ему их раздают маленькими кульками, как дорогущие конфеты, которые можно есть только по праздникам. — Хан? — Угу. Сердце испуганно крякнуло в унисон открывающейся двери. Перед Минхо предстал взъерошенный Хан с окровавленным лицом. — Етить твою налево! — только и воскликнул Минхо. Хан шмыгал носом, вытирал его изгвазданным в земле и кровище рукавом худи и стыдливо молчал. Минхо без колебаний втащил его внутрь, усадил на свое кресло (на которое не давал садиться никому, но это уже детали) и протянул какое-то засаленное полотенце — так себе вариант, но все лучше, чем несчастный рукав. — Прости, что так внезапно сюда завалился, — бормотал Хан. Часть слов приходилось угадывать, потому что он постоянно прижимал полотенце к разбитому носу и губе. — Не хотел идти в таком виде сразу домой, предков бы удар хватил. — Забей, правильно сделал, — произнес Минхо, стараясь звучать как можно более спокойно. Руки в кармане вспотели и предательски подрагивали. — Сильно прилетело? — Жить можно, — храбрился Хан, а сам то и дело морщился от боли. — Может, ко мне пойдем? Надо раны обработать. Там, правда, дома маман с бабушкой, но мы просто… — Не-не-не, ты чего, не надо. Все норм, я просто посижу тут, пока голова перестанет кружиться. У тебя тут есть чем умыться? Минхо мысленно выругал себя за то, что у него в гараже куча всякого барахла, но никакого намека на аптечку. Он огляделся и зацепился взглядом за свежепритащенную двухлитровую бутылку воды. Ну хоть что-то. Хан потянулся было за бутылкой, но Минхо покачал головой, забрал у него полотенце, присел рядом на подлокотник и чуть навис над ним — никогда еще они не находились так близко, и, возможно, Минхо немного мухлевал и решил воспользоваться ситуацией. А кто бы не? Пока он обмакивал полотенце водой, Хан смотрел на него доверчивым открытым взглядом. Такими темпами кровь носом в этом гараже будет идти уже у обоих. Полотенце Хану тоже не отдал и принялся сам осторожно вытирать кровавые подтеки. Минхо ожидал, что ему прилетит за такую бесцеремонность, но Хан, кажется, совсем обессилел и просто сдался в его власть, — только периодически тихонько шипел. Ну точно как его Апельсин. — Кто тебя так, если не секрет? — Урод один на класс старше. — А за что? — Да прицепился после школы к какому-то мелкому из-за шмоток, пидором его называл, подзатыльники отвешивал. А я мимо проходил, ну и как-то слово за слово. И вот. Минхо слегка завис. С одной стороны, героизм похвальный, хоть и безрассудный. Всем известно, что младших обижать нельзя и все такое. Но с другой — не очень понятно, что конкретно вызвало такую реакцию: гомофобный гнев за несправедливо оболганного мальчугана или — наоборот — желание выбить гомофобию у своего оппонента. Более идеального момента, чтобы прощупать почву, могло никогда не представиться. Надо было действовать. Так что Минхо без лишних раскланиваний начал щупать почву чужих мыслей на наличие предрассудков: — Люди иногда такие тупорылые, лишь бы к чему-нибудь придраться. Ну нравится человеку ярко одеваться, не обязательно же он… Ну… — А что, если бы даже и был, значит придираться можно? — вспыхнул Хан. Хороший знак. Слишком хороший — аж страшно поверить. — Нет. Вообще ни к кому нельзя. Нахохлившийся Хан замолчал и уставился в одну точку. Минхо такое положение дел совсем не устраивало, так что он продолжил напирать, теперь уже совсем в лоб. — А ты сам как к гомосексуальности относишься? — спросил он таким тоном, словно уточнял, какой чай Хан будет пить: черный, зеленый или со вкусом разочарования в человечестве. — Непосредственно. Полотенце упало из рук Минхо на колени Хана, и сердце туда же. — Серьезно? — Минхо прозвучал более удивленным, чем следовало бы. Хан, ожидаемо считавший это как агрессию, перешел в наступление: — Да. А ты что-то против имеешь? — Угомонись, Рэмбо комнатный, — Минхо все же не выдержал и засмеялся. Хан изо всех сил пытался выглядеть воинственно, но был похож на котенка со вздыбленной шерсткой, который выгнул спину и угрожающе мяукает. — Мы с тобой в одной команде. Наконец пришла очередь Хана удивляться. Минхо с удовольствием наблюдал, как вытягивается его лицо и бегает растерянный взгляд. — Ого, — нервно усмехнулся Хан. — Значит, у меня есть шанс? — Прости, что? — Ну, шанс. — На что шанс? — Минхо решил аккуратно уточнить, чтобы убедиться, что не спятил и не читает радугу между пустых строк. — Ну, — Хан наконец поднял взгляд и робко посмотрел на Минхо, — с тобой встречаться. У тебя же парня нет? — Парня нет, — как болванчик, отозвался Минхо. — Значит будет, — Хан улыбнулся, кажется, впервые за все полтора месяца их знакомства, такой славной, теплой, мальчишеской улыбкой, что, если бы Минхо уже не был влюблен в него по уши, то непременно влюбился бы сейчас из-за одной только улыбки. От такой непривычной разговорчивости и ошеломляющей решительности Хана Минхо едва не подавился воздухом. И возмущением. — Ты издеваешься, что ли? Я все это время не знал, как к тебе подступиться. Ты со мной не то что разговаривать не хотел, а даже смотреть в мою сторону. — Ну я это, стеснялся, — пробурчал Хан, для пущей убедительности шмыгнув носом. — Ты просто красивый очень. — А сейчас что, некрасивый? — И сейчас тоже. Просто меня хорошенько стукнули по голове, и у меня приступ смелости. — Ну и дурной же ты, — беззлобно сказал Минхо и провел рукой по растрепанной обесцвеченной соломе на чужой голове. На ощупь даже хуже, чем на вид. Хан закрыл глаза и подался руке, как когда-то делал его кот в редкие приступы ласкового настроения. Боже, как же Минхо втюрился. Хан притих, и Минхо тоже, боясь нарушить это хрупкое пограничное состояние между робким полупризнанием и необходимостью что-то с ним делать. Хан выглядел как катастрофа и продолжал время от времени шмыгать носом. Хорошо хоть кровь почти перестала идти. — Ты как? — все же решился спросить Минхо, потому что время неумолимо приближалось к вечеру, и рано или поздно Хана придется отправить домой. Точнее — проводить, потому что одного его в таком виде ни в коем случае нельзя было отправлять. — Пока не знаю, — хрипло раздалось в ответ. — Где болит? — Вот тут, — Хан положил руку на сердце и лукаво улыбнулся. — Балбес, я же серьезно! — Так и я серьезнее некуда! — горячо возразил Хан. Как же непривычно было видеть его таким… живым, что ли? Иронично, учитывая его боевой раскрас. Сколько еще сторон он скрывал в себе? Почему так боялся открыться миру и прятался в широкую одежду, громкую музыку и холодную физиономию? Минхо хотелось узнать о нем все на свете — и даже больше. — Не понимаю, о чем ты, — ужасно довольный собой, ответил Минхо. Пусть и Хан немного помучается. Хотя пара язвительных реплик явно не эквивалентна полутора месяцам тотального равнодушия (пусть и, как выяснилось, наигранного). Но что уж теперь. Реплика Минхо вызвала ровно ту реакцию, которой он и добивался: Хан стушевался, его внезапно проснувшаяся спесь улетучилась, уступая место очаровательному смущению. Оно окрасило щеки в розовый; оно заставило его взгляд бегать по диагоналям, как тот логотип DVD, который никогда не может попасть в угол; оно снова лишило слов. Расколдовать Хана смогла только рука Минхо на его плече и подбадривающий взгляд, мол, давай, заканчивай начатое. Минхо ожидал… Да почти чего угодно, если честно. Строчки из песни, поцелуя в щеку, пылкого признания. Даже побега на Северный полюс. Но отчего-то все равно оказался сбитым с толку неловким, но таким искренним откровением Хана: — Знаешь, я ведь не слышал про Alice in Chains, пока ты не сказал. На следующий день пошел искать хоть какой-нибудь их альбом, чтобы послушать и когда-нибудь суметь поддержать с тобой разговор о них. Даже хотел сам первым об этом упомянуть, но не решался. — Ого, вау… Это самое романтичное, что для меня когда-либо делали, — засмеялся Минхо, пытаясь скрыть собственное смущение. — Да ерунда же. — Совсем не ерунда. — Когда-нибудь слушал музыку на виниловом проигрывателе? — У меня только эта шайтан-машина есть, — Минхо кинул взгляд на магнитофон. — Тогда… пойдешь ко мне домой слушать старые пластинки? — робко спросил Хан, поднимая указательный палец в его сторону. — Пойду, — сказал Минхо, соединяя кончики их указательных пальцев, как в том фильме из восьмидесятых про пришельца. Хотел добавить «с тобой — хоть на край света», но решил, что события и так развиваются слишком быстро. Особенно после полутора месяцев зияющего ничего. С Ханом надо поаккуратнее, только бы не спугнуть. Как с котом: гладить и периодически убирать руку, чтобы кот мог сам решить, хочется ему гладиться дальше или уже надоело. Минхо был опытным в этом плане, он справится.

***

По правде говоря, Минхо побаивался, что после того дня все вернется на круги своя. Никогда нельзя было исключать вероятность, что Хану и впрямь сильно прилетело по голове и он не отдавал себе отчета в действиях. Так что на следующую репетицию — через два дня после той гаражной истории — Минхо шел с опаской и заранее настраивал себя на худшее, чтобы избежать разочарования. К счастью, его тревоги не оправдались. Само собой, Хан не поменялся в одночасье: он все так же походил на маленькое грозовое облачко в своих черных — за исключением фиолетового худи — шмотках и не включался в общие обсуждения. Но теперь хотя бы не забивался в угол, а садился неподалеку от Минхо; бросал на него вороватые взгляды и смущенно хмыкал, когда его ловили с поличным; а стоило только Чану и Сынмину уйти, как подсаживался впритык к Минхо в его любимое желтое кресло, вручал ему один наушник и включал что-нибудь на своем плеере. Иногда, в порыве особой смелости, Хан клал голову ему на плечо. В такие минуты Минхо боялся даже дышать. Приглашение в гости больше не упоминалось, и было не очень понятно, кто в этой ситуации должен был проявить инициативу. Хан пригласил, Минхо согласился, а дальше что? Вроде как следующий шаг — за Ханом. Хотя кто знает, что у этого чуденыша на уме? Может, уже успел загнаться, что Минхо согласился из жалости или успел передумать. Это только незнакомцам он мог показаться таким равнодушным и на всех наплевавшим, но Минхо еще на первых репетициях заметил, как загораются от удовольствия глаза Хана, когда его хвалят; как он вечно крутит напульсники на запястьях, чтобы они располагались ровно; как напрягаются его желваки, когда кто-то хоть и вскользь и в самых нелестных красках упоминает Сону — словно даже сама мысль о существовании в составе Oddinary кого-то другого на его месте вызывала отторжение и ревность. До концерта тем временем оставалось меньше недели. Чан взял больничный на работе, Сынмин упросил маму написать ему в школу записку о загадочных семейных обстоятельствах, взамен обещая ей беспрекословно выполнять все-все-все домашние обязанности до конца жизни (или хотя бы этого учебного года), о Минхо в училище и вовсе никто толком не помнил, а хлопочущей маме было не до него. Хан тоже приходил каждый день и на все вопросы только отмахивался, мол, родители уже давно в нем разочаровались, от нескольких прогулов хуже не станет. Хан не любил говорить о семье, хотя, как выяснилось, был не прочь потрепаться о том, что его увлекало. Он мог без остановки болтать о любимой музыке, об энциклопедии про редких животных, которую собирает уже несколько лет, вставляя полученные по почте странички в и без того пухлую иллюстрированную папку; о детстве в деревне, где ловил кузнечиков, собирал красивые камни и лазил по деревьям. О чем угодно — кроме семьи. Только один раз Минхо невольно вывел его очередным: — Уже поздно, тебя родители не потеряют? Ведь должен же быть хоть кто-то из них ответственным взрослым, в их дуэте эта роль определенно принадлежала Минхо. В тот день они закончили позднее обычного. Даже вечно задерживавшийся Чан, который снимал комнату отдельно от родителей, уже ушел, потому что иначе уехал бы последний автобус до его района. А Хан все сидел. И телефон его, как ни странно, молчал. — Им наоборот хорошо, когда я меньше глаза мозолю. Не подаю дурной пример младшенькому, музыку громко не слушаю, не одеваюсь, как чучело, не дышу раздражающе, — обиженно протараторил Хан. — Зря ты так, родители все-таки. — Ну и чего мне теперь, круглые сутки с ними рядышком сидеть и слушать, какой я непутевый и когда же я уже наконец возьмусь за ум? Вот то ли дело братишка. Вот какой замечательный, и в школе-то на отлично учится, и в спорте преуспевает, и взрослым не перечит. А кто в четвертом классе таким не был? Посмотрим на него лет через пять. Может, он себе какой-нибудь ирокез захреначит или готом станет, на кладбищах тусоваться начнет. И неудивительно, от такой-то нагрузки, меня бы и самого к земле потянуло. Мелкому никакого продыха. Заколебали, сил нет. Из этого пылкого монолога Минхо сделал вывод, что младшему братишке Хан только сочувствует и не испытывает к нему никакого негатива, а вот к родителям наберется даже не вагон, а целый состав претензий, впрочем, как и у них к самому Хану. У них, может быть, и правда от родительской любви и неумело токсичной заботы. Минхо такое незнакомо, он уже с детства был предоставлен сам себе. Переехавшая бабушка пыталась было заняться его воспитанием, но быстро поняла, что это гиблое дело: тот школу заканчивал абы как, вечно пропадал в гараже, а потом еще и ударился в музыку. Безнадежный случай. — Понимаю, — только и ответил Минхо, хотя понимал, наверное, только отчасти. Впрочем, Хану и этой части было достаточно. Он в уже привычном жесте положил голову на плечо Минхо и устало выдохнул. — Ты извини, что я так разошелся… — Я все еще иногда не верю, что ты вообще со мной разговариваешь, так что все нормально. — Ой, ну ладно тебе, до старости, что ли, будешь мне это припоминать? — А ты уже распланировал жить со мной до старости? — ехидно уточнил Минхо. Хан зарделся, пихнул его локтем и прикрыл лицо ладонью. — Ну и манеры. Ни ресторана, ни кольца, ни приседания на одно колено. Вот молодежь-то пошла, — продолжал издеваться Минхо. — Перестань, я тебя сейчас чем-нибудь огрею! — Да тут вроде и так тепло, не надо огревать. Вон ты какой красный. Жарко, наверное? — Ну ты жопа, я предупреждал! — воскликнул Хан и накинулся на бока Минхо с беспощадной щекоткой, которая решительно не работала, потому что Минхо ее не боялся. А потом и сам дотянулся до боков Хана — тот взвизгнул от первого же щекочущего прикосновения. Минхо аж рассмеялся от неожиданности. А следом раздался еще один неожиданный звук — стук в дверь. Хан тут же отшатнулся от Минхо, как от чумного, пересел на пол и уткнулся в плеер. Человек по ту сторону, услышав, что звуки утихли, осторожно приоткрыл дверь. — О, Хан, ты еще тут? — удивленно спросил Чан. — Я, гм, да, уже уходить собрался, там дома просто пришли, и я пока тут, — зачем-то начал оправдываться Хан. Словно оказался тут случайно. Словно не он минутой назад надрывался от смеха и лез к Минхо с щекоткой. Да, они негласно решили не распространяться о той хрупкой дружбо-симпатии, которая между ними возникла. Но эта деланная отстраненность перед другими — другим! Чаном! — не могла не задевать. Минхо словно отбросило во времени на почти два месяца назад, когда Хан назвал его кофе ссаниной, а потом делал вид, что его вовсе не существует. — А, ну ладно, — равнодушно отозвался Чан. — Я тут кошелек забыл. Хорошо еще не успел далеко уйти. — Ну да, возраст уже солидный, первые признаки Альцгеймера, — прокомментировал Минхо. Хан смешливо фыркнул, и этот факт, даже несмотря на возникшую обиду, все равно вызвал приятное щекочущее ощущение где-то в груди. — Смейся-смейся, тебе самому через год столько же будет. — Хорошо, дедуль, ты главное не нервничай, тебе вредно. Чан, очевидно, привыкший к подобным подколам, только устало покачал головой, положил в карман брошенный кошелек и, кивнув Хану, вышел из гаража. Гараж на некоторое время погрузился в давящую на виски тишину. Снаружи послышался заливистый собачий лай. — Минхо, я… — начал было Хан, но тут же осекся при взгляде на него. — Все нормально. — Всегда у тебя «все нормально». Нет бы сказать что-то типа «ну и говнюк же ты, Хан». Мне бы хоть не так стыдно было. — А может, это у меня тактика такая. — Ну и говнюк же ты. — Вообще-то это мои слова, — возмутился Минхо. — Прости, — тяжело выдохнул Хан. — Я… боюсь. — Кого? Чана? — Минхо спросил это таким тоном, словно они обсуждают крошечного беззубого щеночка, который не умеет даже тявкать. Ну как такого можно испугаться? — Да нет же, — Хан ответил точно таким же тоном. — Вообще, в целом. Предки обо мне не знают. Надеюсь, никогда и не узнают. Они и так не шибко мной довольны, а если моя ориентация вскроется, то я даже думать не хочу, что будет. Хан втянул голову в плечи, весь уменьшился в размерах, такой испуганный и уязвимый, что можно взять его в ладони и спрятать у себя в кармашке — подальше от всех. Вот и еще одно объяснение его образу: пусть уж лучше родители будут ворчать на его внешний облик, чем, не дай Джонни Кэш, заберутся вглубь и доберутся до самого сокровенного. — Хани, — Минхо подсел к нему на пол и накрыл его руки своими, — я и не прошу никому рассказывать. Я понимаю. Вот это — правда понимаю. Я и сам не планирую маме с бабушкой рассказывать. По крайней мере, пока с ними живу. Никому от этого легче не станет. И ты все делаешь правильно. — Я трус. — Нет, ты просто живешь, как умеешь. — Плохо умею. — Просто стаж еще маленький. — Ну да, у тебя-то капец какой большой, — хмыкнул Хан. Но руки не убрал и задышал как будто чуть свободнее. — Но ты все равно обиделся? Что я вот сейчас так… — Не обиделся, наверное, больше расстроился. Тут ты в безопасности. Я понимаю, что ты нас не очень долго знаешь, но я знаком с Чаном полжизни, ему можно доверять. А Сынмину вообще на всех фиолетово, он первые полгода даже мое имя не мог запомнить. Хан засмеялся. — И я не прошу творить тут… всякое, — на этих словах Минхо почувствовал, как разгораются словно от пожара его предательские уши, а смех Хана из веселого превращается в нервный. — Но и делать вид, что мы с тобой едва знакомы и друг друга бесим, я тоже не хочу. Не в детском саду уже. — Ты прав. Я так больше не буду, — произнес Хан, прозвучав ровно как накосячивший детсадовец. Но Минхо это не раздражало, как и практически все остальное в Хане. — Приходи ко мне в гости на следующий день после нашего выступления. Родители с мелким как раз на соревнования в другой город поедут. — Оу… — Ничего такого, — Хан тут же активно замахал руками, — просто послушаем музыку, и мне не придется тысячу лет объяснять предкам, кто ты такой, и вот это все неловкое. Прибережем это на другой раз. Минхо едва удержался от того, чтобы не уточнить, что подразумевалось под «ничем таким». Только согласно кивнул и приобнял Хана за плечи. Теперь было непонятно, чего он ждал больше: выступления Oddinary или прослушивания пластинок дома у Хана.

***

— Ну, зато нас хотя бы накормили, — с деланной радостью произнес Чан. — Всегда мечтал работать за еду, — равнодушно ответил Сынмин. И чуть менее равнодушно откусил кусочек сэндвича с курицей. — Да ладно вам, все великие музыканты начинали с малого! — воскликнул Минхо. — Дорз звонили на радио, прикидывались фанатами и просили поставить их песни, а Квин записывались в студии в четыре утра, пока в адекватное время не приходили именитые группы. — А кто-нибудь выступал перед десятью человеками, которые ушли после второй песни? — с нескрываемой иронией поинтересовался Сынмин. — Жуй свой сэндвич, не подавись, — злобно бросил Минхо. — Ну, слушайте, это хотя бы не после первой, — вклинился Хан, который до этого лишь молчаливо наблюдал за их перепалкой. — Вот-вот, дело говоришь! — горячо поддержал его Чан. Концерт… Его, конечно, сложно было назвать концертом. У Минхо не было никаких завышенных ожиданий, он понимал, что их никто не знает, но надеялся, что хотя бы кто-нибудь из знакомых откликнется на приглашения, или прохожие заинтересуются немногочисленными афишами, которые ребята рисовали на полу гаража, сгорбившись в три погибели, или тот несчастный десяток дошедших задержится дольше, чем на несколько минут. Даже их уличные выступления собирали порой больше реакции, чем вот эта катастрофа. И черт его знает, что в итоге пошло не так: дурацкое время (кто шастает по клубам посреди недели?), отсутствие нормальной рекламы, замшелое заведение, которое в принципе не пользовалось особой популярностью, или их не слишком выдающаяся музыка. Может, все сразу? Тащить инструменты обратно до гаража тоже пришлось самим. Хорошо, отец Сынмина нашел знакомого с грузовиком и сам с ним договорился, не став брать денег с ребят. А иначе они бы еще и в минус ушли. По домам их вызвался развозить сам отец Сынмина. Ехали молча. Переваривали горечь первого в жизни провала. При виде их кислых физиономий отец Сынмина, видимо, сообразил, что выступление прошло так себе, поэтому проявил тактичность и не стал ничего расспрашивать, только негромко включил музыку. Радио включилось на случайной станции, где играла песня Бека «Loser». Станцию тут же переключили. Атмосфера в воздухе царила упадническая. Так тоже бывает. Не все истории идут по киношным сценариям. Иногда работаешь, стараешься, преодолеваешь всякие мелкие неприятности, а в итоге все равно остаешься с ничем. И с этим как-то надо жить дальше. Впрочем… Минхо обвел глазами всех присутствующих в машине. Сынмин сидел на переднем сидении, слегка покачивая головой в такт песне Элвиса. Чан закрыл глаза, словно медитируя. Хан протянул мизинец левой руки в сторону Минхо и слабо улыбнулся, когда они соприкоснулись на пару секунд. В сердце потеплело на несколько градусов. Или это отец Сынмина включил печку в машине.

***

Ребята решили взять перерыв на неделю: передохнуть от ежедневных репетиций, закрыть долги на учебе, отработать пропущенное на работе или просто развеяться. Последним и собирался заняться Минхо. Вчера ночью, перед тем как попрощаться, Хан робко прошептал, что приглашение все еще в силе, но он поймет, если Минхо устал и хочет побыть один. И хотя, положа руку на сердце, он действительно ужасно устал, но он скорее пойдет на концерт Сону и попросит у того расписаться ему на груди, чем упустит такую возможность. Побыть дома у Хана, посмотреть, чем он живет, посмотреть на его коллекцию пластинок, посидеть рядом с ним, обрести еще одно драгоценное воспоминание в его компании! Отказаться от этого было бы безумием. Минхо проснулся в семь утра без будильника, хотя обычно любил поваляться подольше. Мама уже ушла на работу, а вот бабушка похрапывала в гостиной. Минхо тем временем перебирал немногочисленные футболки в шкафу — часть из них отправилась в корзину для грязного белья (и как они вообще оказались в шкафу?), оставшиеся он разложил на диване и долго выбирал между черной футболкой с логотипом Ramones и такой же черной, но с логотипом Sex Pistols. Остановился на первой. Понюхал еще раз — для верности. Вроде ничего. Хорошо хоть джинсы долго выбирать не пришлось, они у Минхо одни на все случаи жизни. В ванной долго и тщательно чистил зубы, а потом так же тщательно сбривал жиденькую щетину. Без какой-либо причины. Просто так. Мало ли. Всякое бывает, когда идешь в гости слушать пластинки. Хан не назвал никакого конкретного времени, сказал, мол, приходи, когда захочешь, родители с мелким уедут накануне вечером. Минхо едва удержался, чтобы не напроситься с ночевкой. Вот и сейчас сидел, смотрел на часы, которые показывали девять утра, и думал, насколько адекватно будет припереться в такую рань. В итоге досидел аж до половины одиннадцатого: пытался читать книгу, но слова прыгали по странице в такт сердцу Минхо. Ну что это такое? Минхо никогда не влюблялся и ужасно гордился своим холодным рассудком и отсутствием всех этих пустых и бессмысленных отношений. Других в их возрасте почти и не бывает. Да и вообще, какая любовь может быть ярче любви к музыке? Разве мог кто-то вызвать хотя бы отдаленно такие же чувства, как услышанная в тринадцать лет «Light my fire» с этими безумно-гипнотическими синтезаторами? Мог. Еще как. Этот кто-то открыл Минхо дверь так быстро, словно ждал его все это время у порога.

***

— Не обращай внимания на срач, не успел прибраться, — небрежно бросил Хан, заводя Минхо в свою комнату. Очевиднейшая ложь: комната разве что не блестела, как в рекламе моющих средств. Все вещи на полочках были аккуратно расставлены, ничего нигде не валялось, на поверхностях — ни намека на пыль, и даже в воздухе ощущался запах чистоты и свежести. Если бы не многочисленные плакаты волосатых мужиков на стенах, Минхо бы в жизни не подумал, что тут живет конфликтующий с «предками» рокер-подросток. Интересно, всегда ли у Хана в комнате царит такой порядок, или он специально прибрался перед его приходом? — Ничего страшного, Хани, — ответил Минхо, включаясь в игру. Хан смущенно улыбнулся и завис на пару мгновений, видно не зная, за что хвататься и куда себя деть. К Минхо, вот, вообще никогда не приходили гости, так что он даже не представлял, как бы вел и чувствовал себя на месте Хана. На своем месте его потряхивало. Вроде бы ничего особенного, они не в первый раз оставались наедине, но, может быть, ему передавалось чужое волнение, а может — он просто безбожно втрескался и эта глупая сердечная конструкция теперь не уймется, пока не свыкнется с новым чувством. — Хочешь чаю? Или что ты обычно пьешь? У мамы, кажется, где-то есть кофе, но я не уверен, надо поискать. Но если… — Чай звучит отлично, — улыбнулся Минхо и подбадривающе сжал чужое костлявое плечо, скрытое неизменным фиолетовым худи. — Печенек к чаю? Или, может, поешь что-нибудь? — Нет, пока только чай, я дома поел. — Ага, ну ладно. Ты тогда пока посиди тут, где тебе удобно, или можешь пошариться в пластинках, — Хан вытащил из угла комнаты коробку, наполненную несколькими десятками альбомов, и поставил ее в центр. — Найди нам что-нибудь послушать, чтобы тебе нравилось. Хан тараторил с такой скоростью, как будто звонил на радио, где каждая секунда стоит сто тысяч миллионов денег. Минхо никогда не видел его таким суетливым и растерянным, что немного умиляло и раззадоривало. Однажды, если Вселенная будет к ним благосклонна и они все же продолжат общаться, Хан привыкнет к нему и перестанет так переживать. Возможно, откроется с новой стороны — или с нескольких сторон. И исчезнет это смущение, и взгляды больше не будут вороватыми, и прикосновения станут такими же знакомыми, как собственное отражение в зеркале. Как же волшебно это будет! Но и сейчас, и в этом этапе была своя прелесть — со всеми ее предвкушениями, тревогами и неловкостями. Минхо волновался не меньше, а то и больше Хана, просто чуть более умело скрывал это. Он же все-таки старше. — Какая большая ответственность! Обещаешь не осуждать мой выбор? — Это же моя музыка, я тут говно всякое не держу, — деловито фыркнул Хан. На мгновение перед Минхо снова показался тот дерзкий мальчишка, каким предстал в первую их встречу. — Ну это мы сейчас и проверим, — ухмыльнулся Минхо, за что его тут же игриво толкнули в плечо. А затем Хан унесся на кухню, оставляя его наедине с самым сокровенным, что только может принадлежать шестнадцатилетнему мальчишке, больному музыкой. Коллекция пластинок пестрила разнообразием жанров и эпох — Nirvana соседствовали с The Beatles, Depeche Mode — с Van Halen, а Sex Pistols — с Pink Floyd. А еще, каким-то удивительным образом, среди всей этой маскулинно рок-н-ролльной компашки затесалась Мадонна с альбомом «Like a Virgin». Интересно, скажет, подкинули или досталось по наследству, а выкидывать жалко? Минхо никогда не испытывал предубеждений к чужим музыкальным вкусам, сам порой включал радио, если уставал переслушивать одни и те же, хоть и горячо любимые кассеты, и знакомился с новинками музыкального мира. Подпевал попсовым песенкам, качал головой в такт мощным битам в рэп-треках, убирался в гараже под диско. Просто рок-н-ролл всегда занимал в его сердце отдельное место. Потому что рок-н-ролл — это жизнь, это страсть, это любовь. — О, ну конечно, — заныл Хан, когда зашел в комнату с чашками чая и увидел Минхо с пластинкой Мадонны в руках. — Откуда она у тебя? Хан поколебался немного, обвел взглядом лицо Минхо, словно мысленно решая, осудят его за честный ответ или нет. — Купил, — пробурчал в итоге он, усаживаясь на пол рядом с Минхо и всовывая ему одну из чашек. — Увидел как-то клип по MTV на «Material girl», и зацепило. Так что не потерплю никаких насмешек в ее адрес, она икона. Прозвучало это скорее как «пожалуйста, только не смейся надо мной, я этого не переживу». — Да я и не собирался, просто неожиданно, что ли. Не в плохом смысле! — поспешно уточнил Минхо. — Ты обычно весь такой рокер, от таких родители советуют держаться подальше. На стене одни волосатые мужики висят. А тут вот — Мадонна. Ничто человеческое тебе не чуждо. Очень мило. — Ой, отвали, а, — отмахнулся Хан, забирая у него пластинку. А помолчав, добавил: — Пацанам не рассказывай только. Минхо хотел было заверить, что пацаны и сами наверняка слушают еще чего похлеще, а даже если и нет, то все равно не станут осуждать, и вообще — зачем бы Минхо рассказывать им какие-то случайные факты о Хане? Он спрячет их в свою укромную шкатулку с секретами и будет иногда доставать оттуда, чтобы убеждаться, что не напридумывал себе всякого, а Хан действительно с ним общается и доверяет ему какие-то маленькие и смешные глупости. Но вслух Минхо сказал только: — Не буду. — Давай что-нибудь другое послушаем. — Ты стесняешься? — разулыбался Минхо. — Вот еще! Было бы чего стесняться, — ответил Хан, полностью противореча собственной же просьбе не палить его перед пацанами. — Тогда давай Мадонну. — Ты не издеваешься? — Хан подозрительно прищурил глаза, точно маленький зверек, который почувствовал, что на него охотятся. — Нет, я ее творчеством никогда особо не интересовался, а если тебе нравится, мне тоже хочется послушать, — сказал Минхо и отхлебнул чай. Если бы у него спросили, какой чай он выпил — черный или зеленый, был ли он с лимоном или с сахаром, с каким-нибудь химозным ароматизатором или нет, — он бы в жизни не ответил, настолько все его внимание было сосредоточено на Хане. — Ну это же, я же так, просто, — Хан нервно откашлялся, ладонь напряженно заскользила по чуть выцветшей обложке. Словно ему было странно слышать такое простое и искреннее откровение — «интересно тебе — значит, интересно и мне». И в этом откровении не было ни капли лукавства. — Чудик ты. Нет бы чтоб Депеш Мод какой-нибудь выбрать. — Депеш Мод еще успеется, — возразил Минхо. И тут же мысленно окрестил себя самонадеянным дураком. Почему он так уверен, что им с Ханом что-то впереди успеется? А с другой стороны — почему ему быть не уверенным? — Включай давай. Заиграла «Material girl». Хан смущенно усмехнулся, будто все еще не веря, что Минхо действительно согласился послушать с ним какую-то попсу. Наверняка ведь Хан не это подразумевал, когда приглашал слушать «старые пластинки». Он был напряжен, позабытый и едва тронутый чай стоял где-то в стороне. Минхо жадно обводил взглядом пальцы Хана, что постукивали по бедру, и размышлял, сколько следует подождать, прежде чем будет прилично положить свою руку на чужое бедро. Они сидели близко, ошеломительно близко, невыносимо близко, еще-чуть-чуть-и-прикосновение, но никто не решался придвинуться до вот-прям-совсем-прикосновения. Они молчали, что в последнее время случалось весьма редко: Хан оказался на удивление болтливым, когда чувствовал, что его слушали с большим интересом. Молчание было пропитано робостью, страхом и сомнениями. Все же лучше их первых совместных молчаний на репетициях пару месяцев назад — с привкусом безнадеги, недоверия и враждебности, по крайней мере как казалось Минхо. Спасительный чай, который хлебал Минхо, хоть немного перебивая молчание, закончился ровно в тот момент, когда Мадонна запела, что в руках возлюбленного чувствует себя девственницей, настолько ее волнуют его прикосновения. Иногда лучше бы вообще не знать английский. — Еще чаю? — спросил Хан, едва Минхо успел отставить пустую чашку в сторону. Тоже украдкой наблюдал и ждал повода что-нибудь сказать. — Нет, спасибо, Хани. — Значит… ничего не хочешь? — Хан повернулся к Минхо и посмотрел на него с немым вызовом. Наверняка ему потребовалась вся его выдержка, чтобы тут же не раскраснеться, словно лирическая героиня в песне Мадонны. Его взгляд недвусмысленно опустился на губы Минхо, чтобы тут же подняться к глазам. Очаровательно смелый поступок. — А что, ты хочешь мне что-то еще предложить? — Минхо дернул бровью и едва не рассмеялся от того, как тяжело вздохнул Хан. — Варенье, блин, малиновое. Зачем ты меня так мучаешь? — Люблю малину, — сдерживать улыбку было уже решительно невозможно. Рука потянулась к вечно взъерошенным волосам Хана, чтобы пригладить смешно торчащую прядку. — Нелепо выглядит, да? Давно надо было обратно перекраситься. — Я даже ничего не сказал! — А я и сам знаю, что это катастрофа. — Да что ты? — Минхо придвинулся чуть ближе, положил ладонь на чуть надутую и стремительно розовеющую щеку. Он изо всех сил старался держать лицо и сохранять внешнее спокойствие — отчасти, чтобы немного подразнить Хана, но больше — для самого себя, чтобы не рассыпаться на множество ярких леденцов и конфетти, точно разбитая пиньята. Но в груди все равно грохотало, визжало и дребезжало от их близости, от того, как Хан невольно подавался вперед и как трогательно трепетали его ресницы. — А что… я…? — растерянно прошептал Хан, в панике бегая взглядом по лицу Минхо. — А ты мне очень нравишься. Можно я тебя поцелую? — Можно! — без раздумий согласился Хан, но тут же робко добавил: — Только я совсем не умею. — Это ничего, так даже интереснее, — сказал Минхо. А потом обхватил ладонями обе щеки Хана, который тут же закрыл глаза, положил руки на его плечи и забавно вытянул губы трубочкой. Невозможно было удержаться от рвущегося из груди смешка — до того чарующим и невинным был вид перед ним. Минхо чмокнул Хана в кончик носа, вызывая улыбку на чужом лице. Затем заправил за ухо очередную торчащую прядь волос и завис в миллиметре от губ Хана, растягивая этот момент, вслушиваясь, всматриваясь, влюбляясь чуточку сильнее. Или, может быть, никакую не чуточку. Минхо подался чуть вперед — легонько, все еще не прикосновение, но намек на него. Затем еще, чуть плотнее и ближе — слабое касание и рваное дыхание. И наконец — первое полноценное соприкосновение: сухое, горячее, долгожданное. Их первый поцелуй — со вкусом бергамотового чая, отчего-то затихшей на фоне пластинки Мадонны, скачущих сердец и дрожащих рук. Хан следовал беспрекословно, позволял вести, быстро подстроился под чужой темп, отвечал робко, сладко, нежно, так нежно, что у Минхо бы подкосились колени, если бы он уже не сидел на полу. Хан даже не пытался перехватить инициативу и явно не был готов к чему-то большему, потому что стоило только Минхо ненавязчиво провести кончиком языка по его верхней губе, как он издал тихий полувздох-полустон и смущенно отстранился. — Ох, боже… — Можно просто Минхо, — усмехнулся он, приобнимая Хана за плечи одной рукой. — Этой шутке двести лет в обед. — Так и я уже не молод. До Чана, конечно, пока далеко, но все равно, — Минхо понимал, что говорит полнейшие глупости, но слишком страшно было замолчать или — еще хуже — начать обсуждать случившееся. Вот только Хан в очередной раз оказался смелее. — Я не очень разочаровал тебя? Ну, знаешь, целоваться совсем не умею, слушаю попсу всякую. Мадонна как будто специально запела чуть громче: «I want you to stay, stay, darling, stay, stay, darling». — Это был лучший поцелуй в моей жизни, — совершенно искренне ответил Минхо. — Тогда соболезную и боюсь представить, какие ужасы тебе пришлось испытать, если вот это было лучшим. — Чудной ты, мы же не нормативы на физкультуре сдаем, тут ведь чувства — главное. — Допустим. А Мадонна? — вкрадчиво спросил Хан, словно спрашивал не про пластинку, а про незаконно рожденного ребенка. — Хорошая музыка, что тут такого? Я и сам иногда слушаю всяких Спайс Герлс или Бэкстрит Бойз. — Значит, мы с тобой оба позорники, — на лице Хана засияла довольная улыбка. — Ничего не знаю, я горжусь своим музыкальным вкусом. И вкусом на парней. На одного парня, если быть точнее. — На Джастина Тимберлейка? — Он из другой группы, дурачье, — засмеялся Минхо. — Блин, ну я тогда никого не знаю из Бэкстрит Бойз. — А мне из другой группы парень нравится. — Да? Это из какой же? — Хан приподнялся с его плеча и выжидающе захлопал глазами. — Из Oddinary. У них там недавно новый гитарист появился. — А, точно, что-то такое слышал, — деланно равнодушным тоном ответил Хан. — Как думаешь, у меня есть шанс? — Шанс на что? — Ага, меня и моим же оружием, — возмутился Минхо. — Не все же тебе меня изводить. — Это говорит человек, который полтора месяца отказывался со мной разговаривать. — Мне сейчас нечего на это ответить, но я подумаю пару дней и обязательно придумаю что-нибудь ядовитое. — Я в тебе не сомневаюсь. Ну так что там про шанс на место в сердце? — Не знаю даже. Нужно больше данных, — смущенно произнес Хан, бросая недвусмысленный взгляд на его губы. Минхо усмехнулся — ну как же банально и топорно. И притянул Хана для еще одного поцелуя.

***

— … и будем стоять перед многотысячной публикой на каком-нибудь стадионе. Вот на Уэмбли, например. Я разверну радужный флаг, мы возьмемся за руки, и я сыграю тебе песню, которую написал на следующий же день после нашего знакомства. Сынмин будет ворчать где-нибудь в углу, Чан расплачется, а ты скукожишься так, как будто я предложил тебе съесть целую луковицу, а на самом деле тебе просто тоже будет хотеться плакать, потому что ты в глубине души еще большая сопля, чем я. — А если так и не прославимся, Хани? — Да и хер с ним тогда. Хочешь чаю?