Закрывая глаза, я вижу, как ты умираешь / торжествуешь. И это мой самый страшный кошмар

      Ты видишь, как он оступается. Бьётся головой о плиточные ступени, разбрызгивая алые капли из крошечного виска.       Ты видишь, как он заглатывает крысиный яд и трясётся, потому что боится, что дядя услышит его предсмертные хрипы.       Ты видишь, как пряжка чужого ремня перебивает ему позвоночник.       Ты видишь, как убиваешь его собственными руками. Полубезумный — в колыбели, напыщенный староста — в Тайной комнате, руками Квирелла перед зеркалом Еиналеж, заклинанием Беллатрисы в бальном зале Малфой-мэнора.       Ты действительно хочешь продолжать?..

***

      Когда-то давно ты выцепил в одной потрёпанной книжке, что признанная пара усиливает способности волшебника в несколько раз, а этого ты тогда жаждал едва ли не больше бессмертия.       «Том Реддл — сильнейший волшебник своего поколения!», — ты чувствуешь пузырящийся на языке восторг от одной мысли, что это попадёт в газеты. Твоя колдография на всю первую полосу «Ежедневного пророка», министр магии, этот напыщенный индюк, пожимающий твою руку. Уютное кресло в Министерстве и проторенная дорожка до самой вершины.       Ты душишь крысу, чтобы сварить пустую похлёбку, и мечтаешь.       Уютный кабинет преподавателя ЗоТИ где-нибудь под хогвартской крышей, с видом на Чёрное озеро и Запретный лес.       Дворец Тёмного лорда, тайного правителя магической Британии, величественный и зловещий, пропитанный кровью и магией насквозь, где в подвалах навсегда заперта его истинная пара, как последний оплот могущества.       Том перебирает варианты в голове, словно цветные стекляшки, и продолжает экспериментировать со смертью. Его первый крестраж, затёртый дневник, надёжно спрятан где-то в глубине Выручай-комнаты, а фамильное кольцо Мраксов уютно поблёскивает на пальце. Совсем скоро он создаст третий.       А там уже можно будет и поиграть по-настоящему.

***

      Ты начинаешь видеть чужую смерть задолго до того, как осознаёшь, что именно наблюдаешь. Просто раз из раза один и тот же маленький чернявый мальчик становится куклой по воле случая или себя самого.       Мальчишки постарше, возглавляемые толстым бугаем, пихают его, и он падает со школьного крыльца головой вперёд. Несколько раз подряд его наказывают за непослушание лишением пищи на целый день, и обессиленный организм так некстати предаёт его перед сворой таких же голодных собак. Злая двоюродная тётка просто душит его в колыбели подушкой, когда из-за режущихся зубов он кричит ночи напролёт.       Бельевая верёвка, перекинутая через гвоздь, не рвётся под исхудавшим телом.       Днём ты видишь ступени к своему могуществу, а ночью, иногда, когда луна особенно ярко светит или наоборот скрывается из виду, — как пронзительные зелёные глаза незнакомого ребёнка раз из раза стекленеют, оборачиваясь из изумрудов бутылочными осколками.       Ты даже чувствуешь некоторое подобие печали, хотя торжества в тебе всё же больше — в отличие от него ты легко обойдёшь смерть, если та сможет тебя найти.       Ты не плачешь по тем, кто тебя не касается, хотя и начинаешь искать в книгах, почему тебя донимает призрак ещё не родившегося — ты в этом просто уверен, мёртвые не могут раз из раза менять свою смерть — ребёнка.       Однажды ты даже пытаешься с ним заговорить, когда в особенно лунную ночь прогуливаешься по пустым хогвартским коридорам. На тебе значок школьного старосты — никто не усомнится в твоём благочестии. Надоевший ребёнок стоит в лунном свете, неказистый, всё такой же худой и зашуганный, в школьной форме, на которой постоянно меняется герб факультета: красный и зелёный мерцают там чаще всего.       — Кто ты? — строго спрашиваешь ты, даже не меняясь в лице.       Перед тем, как тяжёлый кованный подсвечник не пробивает его голову, ты скорее читаешь по губам, чем слышишь:       «Гарри. Просто Гарри».       Кровь заливает пол, но через мгновение на нём нет ни следа.       Гарри, значит.

***

      Призрак ребёнка всё чаще мелькает в коридорах замка, но Том старается как можно реже на него смотреть. Он чувствует, что смерть заигрывает с ним так же, как и он сам играет с ней, и это уже перестаёт быть смешным.       Никому не будет весело, когда твоё личное проклятие будит тебя рано утром, потому что случайно удавилось простынёй или ударилось тонким виском об угол тумбочки. Или пробило бедренную артерию тупым ножом из столовой. Или упало с метлы, скорбно хрустнув шеей напоследок.       Чужая смерть преследует Тома Реддла повсюду, но сам призрак этого будто и не замечает. «Просто Гарри» всё так же ходит по коридорам, посещает столовую и какие-то лекции, что-то вроде как пишет, радуется солнечным денькам и практически не отличается от живых младшеклассников.       Только умирает за день десятками разных способов и, иногда, встречает своего единственного живого друга. Гарри нравится проводить с ним время. Жаль только то, что их дружба невзаимна. Тому, так зовут его «взрослого живого друга» (он слышит это имя от других людей, но далеко не сразу понимает, к кому они все обращаются), он сам противен до поджатых губ, и это ранит гораздо больше, чем долгие мучительные смерти или сдвиг сознания от очередных изменений будущей судьбы.       «Просто Гарри» существует везде и нигде одновременно — он как игрушка в руках Смерти, проверяющей на нём все свои задумки. Иногда он существует во времени Тома, иногда раньше, редко — позже. Гарри сидит на фундаменте ещё не построенного Хогвартса, и его ломают выпавшие из лап грифона большие каменные блоки. Гарри прогуливается вдоль Чёрного озера, когда восставшие гоблины раз из раза вгрызаются в хрупкую фигурку новичка-пятикурсника на лесной поляне.       Гарри прошёл через все эти «испытания» так много раз, что уже мало кому и чему сочувствует. Тишина и покой нравятся ему сейчас гораздо больше, но когда-то всё было, но игнорирование со стороны одного ворчливого старосты его неприятно удивляет. Гарри же хорошее привидение.       Гарри нравится думать, что он — хорошее привидение, хотя он не знает ни кодекса поведения призраков, ни что вообще может значит слово «хорошее» в его ситуации. Но однажды и ему становится тошно.       Том на шум от его очередной кончины не оборачивается уже практически инстинктивно, словно там и нет никого, а не ошибка круга жизни и смерти вопит хрипящим и булькающим кровавым ртом.       «Да посмотри же ты на меня!»       В коридоре на мгновение вышибает витражные стёкла, осколки радугой зависают в воздухе. Особенно тонкий и хрупкий ярко-красный луч замирает у самого глаза Тома. В каждом цветном стекле — очередная не-жизнь яркоглазого мальчишки, повязанная с его собственной.       Ты душишь его в колыбели.       Душишь чужими плавящимися руками на первом курсе.       Приказываешь василиску сожрать его в подземелье Слизерина.       Убиваешь лицом к лицу сам. Подсылаешь приспешников. Самолично пускашь ему кровь и пьёшь её, ещё горячую, с чужой бледной шеи, как вампир из детской книжки.       Стёкла вокруг всё летят и крутятся, крутятся, крутятся…       Ты его учитель. Лучший и первый друг, спасший его в приюте. Ты его ученик. Брат. Враг. Любовник (какая мерзость). Ты крестишь его детей и отпеваешь его грехи.       Танцуешь на его свадьбе и похоронах.       Время замирает совсем, только появляется перед глазами блёклое сероватое мальчишеское лицо.       — Ты же понимаешь, что нам никуда друг от друга не деться?       — Я тебя убью.       — Всенепременно.       Через мгновение перед лицом нет ни Гарри, ни стёкол. Всё цело и тихО, словно в могиле. Студенты вокруг ничего не видели. Том Реддл прогоняет мысль о собственном сумасшествии и идёт по третьему кругу изучать манускрипты из Запретной секции.       — Ещё увидимся, Том.       В толпе стоит точно такой же «просто Гарри» — Хардвин, Гарольд, у него много имён — только ярче и из сумрачной плоти и крови, и самостоятельно вышибает себе мозги из револьвера. Никто ничего не видит. Игра… началась?       А постановка уже явно затянулась.