цветы, которые очищают грехи

нет ничего громче, чем мое

молчание о любви к тебе.

и нет ничего ярче, чем сны,

в которых присутствуешь ты.

— неизвестный. 

***

августовской ночью набережная реки хан совсем пустовала. водная гладь была относительно спокойна: ветер, как и люди, покинул это место. остались лишь тусклый свет уличных фонарей, пустующие лавочки и жужжание сотен цикад в кустах. для сеула такая тишина крайне непривычна, ведь этот город сравним с бескрайним муравейником, переполненным шумом его обитателей и безумными амбициями. 

— смотри, сирень! кристофер сверкает резкой улыбкой и бросается к кустам, которые ломились от объемных ароматных ветвей. россыпь пурпурно-лиловых цветов напоминала теплый закат на берегу океана, а сладкий запах манил попробовать на вкус пару соцветий. пока минхо замер на месте, наблюдая за поведением старшего, тот с изумлением рассматривал кусты, перебирая ветви пальцами. спустя вечность, пальцы останавливаются на самой крупной ветви, с треском ломая тонкое дерево.  — нельзя рвать! — ли вскрикивает, приближаясь аккуратными шагами к парню.  чан, точно загипнотизированный, продолжал выискивать самые крупные и пушистые ветви сирени, приоткрыв рот. минхо остановился за спиной старшего, хмуря брови: пазл в голове совершенно не складывался, потому действия чана казались абсурдными. ровно до того момента, пока тот, набив руки цветами, не повернулся к минхо.  — красивее этих цветов я видел только одну вещь – твои глаза. — поджимая губы от смущения, чан протягивает три крупные ветви блондину. — держите, прекрасный принц.  — ты вредитель. — с круглыми, точно яркие пуговицы, глазами минхо разглядывает своеобразный букет в руках друга.  — я отвечу за это перед богом природы и всеми экоактивистами, — чан благородно склоняет голову, драматизируя ситуацию ещё больше. — если такова цена вашей улыбки, сэр! минхо соврет, если скажет, что чан не был самым смешным человеком, которого он знал. и смешным не в том плане, в котором принято считать. его шутки в основном похожи были на анекдоты с последней страницы детских дешевых журналов, а чувство юмора отдавало ароматом пенсионного фонда, но, в совокупности, он был смешным. ли смеялся от его неуместных сценок и легкости, с которой он демонстрировал их. такой вид очарования – забавный, минхо находил одним из самых обаятельных.  улыбаясь, младший сгребает в охапку грузные ветви, едва касаясь горячих рук чана. в нос мгновенно бьет запах жаркого лета и яркого детства, а блестящие глаза старшего, с предвосхищением наблюдавшего за его реакцией на спонтанный подарок, грели воздух вокруг ещё сильнее. приятно, когда человек заботится о тебе, искренне желая порадовать.  — люблю запах сирени. — медленно шагая по вымощенной плиткой набережной, ли продолжает улыбаться. эти три ветви погружали мысли в патоку чего-то теплого. — помнишь дом моей бабушки? в том районе все усыпано этими кустами. в детстве мы рвали их цветки, чтобы добавлять в зеленый чай.  — зачем? — чан искренне удивляется, продолжая разглядывать острые черты лица минхо.  — бабушка говорила, что эти цветы очищают твои грехи. ну, все ошибки прошлого испаряются, когда разгрызаешь этот лиловый цветочек.  — но это странно. ошибки – это более, чем нормально. — старший слегка вздрагивает от табуна мурашек, когда замечает, как бережно ли обнимает своеобразный букет. приятно, когда человек ценит твою заботу. — без прошлого не было бы настоящего, тогда зачем его стирать? — да, сейчас это звучит неправильно. но в детстве я верил всем взрослым, поэтому, как только получал плохую оценку, я прибегал домой и заваривал этот чай. грызешь этот маленький цветочек и веришь, что оценка исчезнет и никто не будет тебя ругать.  и чан вновь рассмеялся. потому что его внутренности сжимались до размера пыли от щекотки, как только ли приоткрывал рот для любого слова. поэтому, рядом с ним чан всегда улыбался. и почти всегда смеялся.  — и это было съедобно? — конечно нет, это же дикое растение. — поморщился так, будто наяву ощутил этот вкус на кончике языка. — на вкус похоже на болотный ил.  — откуда ты знаешь, какой он на вку… — я не пил из болота! окей? просто предположил.  после тренировки мышцы перенапряжены, но рядом с блондином тело расслаблялось. разум так велел: рядом с минхо не хотелось пытаться контролировать каждое дуновение ветра. хотелось только смотреть на то, как его активная мимика демонстрирует дикую энергию и счастье, глупо улыбаться и слушать все, что слетает с его уст. потому что минхо удивительный, и каждое его слово – незыблемая молитва для кристофера.  встречаясь, они редко молчали: минхо всегда было, чем поделиться со своим близким другом. о назойливых коллегах, теориях об утрате атлантиды, поездках в общественном транспорте, вселенских законах или биомеханике – не столь важно: они говорили обо всем и сразу, улавливая мысли друг друга с полуслова. взаимопонимание – именно этим словом можно описать их дружбу.  — допустим, ты сломаешь ему нос, тогда он передумает? — минхо, он мой начальник. я не могу сломать ему нос, даже если очень хочется.  — руку? — так. плевать, давай не о моих штрафах говорить. как кацу переживает ваш переезд? — он ненавидит меня. его рыжая мордочка теперь всегда недовольна, ведь у него больше нет любимого подоконника, с которого можно скидывать мои фотографии и цветочные горшки.  — по-моему, он и до этого тебя ненавидел. как и всех остальных. он ведь твой кот.   — ага, кроме тебя. до сих пор не могу понять, почему только с тобой он такой ласковый. — минхо возмущается всем своим телом, потому что никогда и не пытался даже скрывать свои эмоции. — главное, когда я прихожу домой, он максимум посмотрит на меня из спальни, как на придурка, и фыркнет. но! когда приходишь ты, все: он самый любвеобильный кот на свете. и мурлычет, и песни поет тебе. я не понимаю.  — коты меня любят. все, кроме самого главного. — после этих слов воздух резко холодеет, заставляя минхо поежиться. и улыбка с его лица исчезла также быстро, как и спокойствие мыслей.  он делает это снова. каждый раз, когда чану выпадал шанс пофлиртовать с младшим, он непременно использовал его. и абсолютно неважно, уместен ли будет комплимент или глупый подкат с мужских форумов – он сделает это. всегда.  и ни разу за все эти годы ли не ответил серьезно ни на один из них. полное молчание. молчание – это удобно. ты не получишь осуждения или отвержения, если ничего не скажешь и не сделаешь. не нужно страдать от отказа или осуждения, когда ты не действуешь. нет конфликтов — нет проблем. но каждый раз эта тишина становится всё гуще. не просто пауза, а стена, возведённая между ними. а что если… чан не может перестать думать — а что, если? что, если однажды ли скажет что-то? или — ещё хуже — уйдёт, не сказав ничего? — эти твои шутки… — но это не… — да, знаю. — минхо плавно останавливается, испуская нервный выдох. он поднимает на старшего глаза, полные громких мыслей. — чан, поговорим?

***

что такое любовь?

чан часто задумывался об этом, и всегда приходил к выводу, что любовь – это минхо. весь и полностью.  получасовые голосовые сообщения обо всем и ни о чем. голос, пропитанный мужской хрипотцой и усталостью. вечные порывы набросать на штангу ещё на один блин больше, чем в прошлый раз. привычка загибать верхний уголок каждой прочитанной в книге страницы. дергающийся кончик носа в тот момент, когда рецепторы улавливают приятный запах. мелкий хвостик на затылке, появляющийся во время частых тренировок. сумасшедшая эмпатия ко всему живому, за исключением людей. блестящие глаза, в которых заключен целый мир и даже больше.  он и не пытался вспоминать, когда впервые начал притягиваться к ли, точно неисправный магнит. они знают друг друга всю жизнь, кажется, и все эти чувства будто были в сердце чана с самого начала. и даже задолго до того, как он появился на этот свет.  возможно, в этом и заключалась его земная миссия – любить ли минхо. он находил великий смысл в том, чтобы ежедневно интересоваться, как его дела, и напоминать принять утренние витамины; всегда покупать две пачки попкорна в кинотеатре или два стакана лимонада в кофейне у его дома; бросать все свои дела, как только ли обращается за помощью, пусть даже и незначительной; никогда не придавать значения собственным вкусам и интересам, и всегда – минхо. а он всего лишь хотел, чтобы младший был счастлив.  это ведь нормальное желание для человека, который любит другого человека? да, возможно иногда он совершенно забывал о самом себе, посвящая свои мысли только минхо. но это не было важно, на самом деле, потому что отдельно от ли он себя не воспринимал. нет минхо – нет чана, и никак иначе.  кристофер держал свои теплые чувства в потайном кармане куртки, прямо у сердца, изредка позволяя частицам этой субстанции прыгать точно в руки к минхо. чаще в виде странных шуток, а иногда под вуалью смазанных намеков, но позволял. да так аккуратно, чтобы младший ни за что не догадался. потому что страшно. вдруг тот исчезнет?   нет, такого допустить нельзя. потому что этим комочком чувств чан дорожил больше, чем собственной жизнью. потому что сердце бьется только тогда, когда он рядом. потому что глаза сияют жизнью только тогда, когда он смотрит на него — свою любовь.  наверное, напрашивается вполне логичный вопрос – почему минхо до сих пор об этой всепоглощающей любви не знал?  как бы парень не хотел признаться в своих чувствах, он не мог. банально, но страх потерять того, кого он любит, куда сильнее страха, что его мечта так и не осуществится. ведь если сказать вслух эти три слова — это станет правдой. буквально, правдой – громкой и беззащитной. и что тогда? если ответ окажется холодным, чуждым, если вся их близость окажется лишь иллюзией? проще держать всё в себе, даже если это тяжело, даже если сердце сжимается от желания быть услышанным. молчание — это его щит, его укрытие. оно даёт иллюзию безопасности, позволяя не разрушать то, что существует только в его мире. но в этом молчании тоже есть боль, тянущая за собою на морское дно. легче закрыть глаза и притвориться, что всё не так, чем рисковать потерять то, что даже не было настоящим. прекрасно существовать там, где царит идиллия. ровно до тех пор, пока жизнь не разбудит тебя хлесткой пощечиной. так, кристофер совершенно теряется, когда оказывается в жестокой реальности. на часах за полночь, неловкая тишина облепила своими щупальцами одинокую лавочку на набережной со всех сторон, вдавливая два тела в сухое дерево. ответственность давит на плечи, пытаясь втоптать остатки надежды в землю, а теплый летний воздух превратился в пары сероводорода, отнимающие и без того тихий голос. а рядом сидит ли минхо, не поднимающий взгляда с собственных ног.  ему, наверное, тоже тяжело. да? — послушай, — спустя вечность, ночную тишину рассеивает хриплый голос минхо. голос этот слегка подрагивал – так, будто обладатель его вот-вот заплачет. — мне очень тяжело все это говорить, а тебе ещё тяжелее слушать, но тянуть дальше просто нельзя.  — да, нельзя. прости, я не должен… минхо медленно, почти боязно, накрывает его дрожащую руку своей. пальцы, обвившие её, кажутся тяжёлыми, как будто каждый жест ли даётся с усилием, а каждый взгляд — с невыразимой болью. — давай будем честны друг с другом, ладно? — его голос едва слышен, как скромный шепот в пустой комнате. слова вырываются из глубины: из того самого места, где скрываются все нерешённые вопросы и неозвученные страхи. они оба знают, что это предложение — не просто слова. за ним скрывается тяжесть всего того, что они оба мучительно долго пытались не замечать. но даже в этом простом жесте — в прикосновении, в том, как его рука ложится на чужую — есть невыразимая тревога. момент истины наступает, и с каждым следующим вдохом нарастает ощущение, что весь мир вот-вот рухнет. они оба боятся, что эти слова, вырвавшиеся на свет, изменят всё. молчание между ними стало тяжелым, наполненным тем, что не решились сказать раньше. и теперь даже простое прикосновение звучит как прощание с тем миром, в котором они жили. но оно также словно шанс — шанс начать всё сначала. шанс быть честными. — я чувствую огромную вину все это время. каждый взгляд, эмоцию, чувство я вижу, и мне так жаль… — просто скажи – что я делаю не так? — ха… — в этом дрожащем выдохе заключено мыслей было больше, чем вообще возможно озвучить. минхо терялся в словах, чувствах, и ему хотелось бы просто закрыть глаза и раствориться в легкости небытия.  — все так, и даже больше.  — тогда? — меня не привлекают парни, и никогда не привлекали. ты прекрасный человек, и, я уверен, самый лучший и заботливый партнер, но для меня ты друг. иначе быть не может, чан.  слова — как удар, тяжёлый и неотвратимый. они пролетают мимо, но попадают точно в грудь кристофера, разбиваясь глухим эхом о мягкие стенки сердца. в этих словах нет злости, нет упрёков: только холодная, безжалостная правда. говорит так, будто уже давно знал, что именно так всё и будет, будто для него это не новость. а чан молчит. не потому что не может сказать ничего в ответ. скорее, потому что каждое слово будет как вонзившийся нож в уже глубоко раненую душу. молчание – его единственный способ сдержать тот поток эмоций, который он боится выпустить. в этот момент он понимает, что всё это время он был лишь другом, всего лишь частью чужого мира, в котором не было места для него. чан молчит. его руки – ледяные, пальцы не могут найти опору. его сердце словно замерло, оно больше не бьётся, а тихо дрожит, ожидая удара. потому что слова минхо стали латунным молотом для хрупкого сердца старшего, вдребезги разбивая его веру. молчит. он хочет вернуться назад. он хочет поверить, что это не так, что всё можно как-то исправить. но реальность холодна и непреклонна, как грубые стены вокруг них двоих. в этих словах минхо нет сожаления, нет чувства вины. только факт, который невозможно изменить. всё, что теперь остаётся – это мучительное молчание, этот холод, в котором они оба замерли, не зная, что делать дальше. никто не знает, что будет дальше. только одно ясно: прошлое прошло. — не молчи, нам нужно обсудить это.  — а что обсуждать? когда я смотрю на тебя, у меня тут же ноги подкашиваются и ладошки потеют. всё, что скажешь, отдам, лишь бы ты был счастлив. я бы вечность провел рядом с тобой, минхо. и с каждым днём это желание только сильнее. а ты… — прости. блять, прости пожалуйста.  — в этом нет твоей вины.  — да, я понимаю. но не могу избавиться от этого.  иногда жизнь заводит человеческую душу в такие лабиринты, что ни одного выхода даже представить не получается. любой вариант развития событий похож на мучительную смерть, один хуже другого.  ли бродил в таком лабиринте уже целую вечность, кажется. потому что он не был глупым или лишенным зрения. он ловил каждый взгляд, каждый намек, каждый громкий вздох.  и он бы с удовольствием удавился, если бы мог, только бы перестать приносить близкому человеку страдания. когда чан смотрит ему прямо в душу с той самой любовью, о которой гласят старинные легенды и вечно пишут романтики, он хочет упасть ему в ноги и до конца своих дней молить о прощении. когда чан в любой ситуации выбирает его, только бы услышать любимый голос, минхо готов болезненно рыдать. когда чан пускает почти кровавую слезу и касается его руки, с мольбой о принятии вкладывая в ту свое беззащитное сердце, минхо мечтает вырвать свое сердце голыми руками и заставить биться во имя него.  но он не может совершенно ничего.  только задаваться вопросом – разве этот человек заслуживает столь холодного отношения? — господи, это все так ужасно… что нам делать? — мне придётся уйти, чан. эти слова как будто вонзаются в грудь, и чан тут же вздрагивает. его пальцы автоматически цепляются за запястье минхо, словно он пытается удержать последнюю нить, связывающую их. словно, если он сейчас закроет глаза, то минхо исчезнет, будто и не существовал вовсе. — так нужно, — говорит минхо, прожигаемый самым умоляющим взглядом. его голос звучит тяжело, как будто каждое слово отдает кровавой болью по всему телу. — здесь нет другого выхода. я не могу смотреть на то, как тебе больно быть рядом со мной. — плевать на боль, — его голос хриплый, почти нечёткий. он не может сказать, что его сердце разрывается от этих слов, потому что это уже очевидно. — пусть лучше я буду страдать, но рядом, чем потеряю тебя. минхо медленно качает головой. его лицо не выражает ни гнева, ни обиды. только пустота. он словно уже прощался с ним тысячу раз, а теперь повторяет это снова. — ты себя слышишь? — его слова звучат глухо, без эмоций. — меня это не устраивает. я уже принёс тебе достаточно страданий, пора остановиться. — я не переживу, — чан говорит это с такой убеждённостью, как если бы его жизнь уже потеряла смысл. его голос ломается, но в нём нет ни злости, ни отчаяния – лишь безнадёжная тоска. минхо закрывает глаза, его дыхание становится тяжёлым, словно каждый вдох отнимает у него всё больше сил. он чувствует, как слёзы начинают стекать по его щекам, но не может остановить их. не хочет. — кристофер, — его имя звучит тихо, шепотом. — ты справишься. в твоей жизни были куда более тяжёлые моменты, чем это. а это... это просто сбой в матрице. он старается улыбнуться, но улыбка эта получается плоской, словно умирающей. он не хочет смотреть на старшего, потому что попросту не сможет вынести его взгляд. его собственные слёзы текут быстрее, смешиваясь с теми, что он уже не мог сдержать. — я пойду, — говорит минхо, его голос едва слышен, как последний вздох перед тем, как уйти в темноту. — будь счастлив, ладно? чан не может ничего сказать. он не может даже двигаться. всё, что остаётся, это его рука, всё ещё крепко сжимающая запястье минхо, как единственная связь с тем, что когда-то было их миром. минхо ровно два раза похлопал по родному плечу старшего, напоследок крепко так вцепившись в то пальцами. потому что чан поднял на него свои невинные глаза, которые молили забрать их с собой. знаете, как тот самый щеночек, которого ты встретил на заснеженной пустой тропе в лесу, совершенно не имея возможности забрать его с собой и подарить ему то тепло и любовь, без которого он попросту не выживет.   ли прикрывает свои стеклянные глаза, пытаясь проглотить душащий ком. его подбородок дрожит, а пальцы окаменели, не позволяя отпустить друга. потому что уходить очень тяжело. особенно, когда тебе совсем этого не хочется. но так будет лучше наверное. поэтому ли отпускает старшего: с надеждой на то, что тот справится; что он сможет пережить эту мнимую смерть; что ли не разорвал дорогое ему сердце на безжизненные куски. и делает шаг. и второй. и третий. несмотря на то, что даже рука, плотно закрывающая собственный рот, нисколько не приглушает звуки его рыдающей души. чан опускает голову, шумно выдыхая. его плечи тяжело опускаются, словно все вселенные разом навалились многотонной плитой на его спину . он не будет пытаться остановить парня — это слишком жестоко. насильно мил не будешь, как бы иногда ни хотелось обратного. он не смотрит вслед минхо, который уходит в темноту с такой же тяжестью в груди. с каждым шагом между ними становится всё больше бессвязной пустоты, не оставляющей даже мельчайшей надежды на воображаемое счастье. и чан не осмеливается взглянуть на его уход, потому что боится увидеть в его спине что-то окончательное. что-то, что уже не может быть изменено. его взгляд останавливается на трёх ветвях сирени, которые лежат рядом, смятые, как символы того, что осталось от них. они кажутся такими хрупкими и красивыми, но в них нет ничего живого, только умирающий запах и ускользающее воспоминание о чём-то более светлом. он просидит на этой лавочке дольше, чем продлится ночь. длинные тени, пропитанные ночным ужасом, всё глубже проникают в его сердце, но мир остаётся в одном и том же состоянии: бесконечно тяжёлым и безнадёжным. встать и пойти домой нет сил, потому что пепел сердца, намокший от слез и ставший камнем, весит гораздо больше, чем крис способен поднять. поэтому он остаётся сидеть, поглощённый этим молчаливым отчаянием, в котором ни слова, ни слёзы не могут ничего изменить.

***

так, одной августовской ночью на теплой лавочке набережной сидел одинокий человек. от прохладного ветра на его плечи осыпались с деревьев мелкие листья, а весь город молчал, облачившись в темный саван его печали. и сидел он на этой лавочке долго, только изредка срывая крошечный цветок с ветвей сирени, лежавших на пустующем месте рядом с ним. один за одним, он закидывал их в рот и, разгрызая, молился о том, чтобы исправить только одну ошибку – собственное появление на свет. 

***

я смотрел в эти лица

и не мог им простить

того, что у них нет тебя,

и они могут жить.