Безмолвное раскаяние

Голоса умолкали постепенно, а путь становился менее витиеватым с каждым поворотом. Витторино продолжал бежать, пока вместе с шумом не прекратились отчетливые косые взгляды, что жгли кожу изнутри; пока чувство чего-то постороннего не прекратило дышать прямо в затылок. Он не знал, как долго плутал по здешнему лабиринту и сколько продлится долгожданная тишина. И не смел тешить себя мыслью, что голоса утихнут насовсем, а Лорд сжалится над ним, протянув привычные объятия, коими должен утешать отец сыновей. Господь, наоборот, с каждым шагом словно проверял собственного слугу на прочность и непоколебимость веры, что извратилась в нем давно. Потому игрался с ним, словно с домашней зверушкой: на физическом и психологическом уровнях так, чтобы Витторино чувствовал, как мышцы ног сильнее ноют в надежде на передышку, которая тлела с каждым поворотом, будто светлячки на поле; как каждый вдох ощущался не иначе чем благословение, ведь горло сжимало с той же силой, с которой палач опускал собственный топор; как волосы на руках вставали дыбом от неестественных звуков, а руки дрожали в попытке ощупать местность перед собой вместо внутренностей Базилики. Но вместо пространства осязаемым становился ужас, постепенно нарастающий и оседающий где-то глубоко в горле при прикосновении к стенам, на которых были выцарапаны рисунки от некогда живших священников собора. И печальнее было то, что в них Витторино более не мог различить свои от чужих — они все теперь считались потерянными и безликими, безымянными и брошенными собственными творцами на растерзание времени. Должен ли он расценивать это как раскаяние? Ведь его руки ныне не способны творить, а тело стало оболочкой, не способной на что-то великое, задуманное истинным Творцом свыше. Витторино цеплялся за немногое, что осталось при нем, но с каждой мыслью спотыкался о возникающие из ниоткуда трубы. Они дрожали в страхе и гудели в немой молитве, оседая шумом в ушах. Словно были намеком, что теперь у него ничего не осталось. И только одна мысль не была омрачнена и это осознание, что его «здесь» понятие растяжимое и гибкое, а чаще — гиблое. И что весь его путь — это возможность пережить на собственной шкуре опыт проклятых. Витторино протяжно засмеялся от правды. А стены непривычно замолчали, словно выражали соболезнования. Неужто Отец не простил ему той шалости? Неужели вновь напоминает о том, как однажды он отвернулся от пути Господа? И наказывает за слова, которые были до одури бесчеловечны и наполнены непозволительным праведным гневом, коего не должно быть у сына церкви? Но если на вопросы Отец никогда не был горазд отвечать, то Базилика любила и умела делать это так, чтобы запомнилось на всю жизнь. Потому он встал на колени и начал молить о помощи. Молить о прощении. Молить о подсказке, где он мог бы быть: катакомбы? Один из заброшенных залов? Заросшая пылью одна из комнат сослуживцев? Молить о выходе, о том, что хочет услышать еще хоть раз пение птиц… И молчал о желании оказаться дома, пока складывал ладони вместе. И не просил покарать вместо него причину собственных невзгод, когда перекрещивался. Но на молитву не отвечали, будто Базилика приняла сторону Всевышнего. Отгородилась, как мать от собственного сына, заставляя пожинать плоды, взращенные не за один десяток лет. А их было немало. Тошнота медленно подступала с низа живота, скручиваясь в тугой узел. Слова не шли, потому была надежда, что хотя бы мысль сможет. Он продолжал безмолвно молить и раскаиваться, сжимая в руках старые четки, чтобы не сбиться и не поддаться панике из-за вновь проснувшихся голосов вдалеке, умоляющих о помощи. Но вместо ответа стены ощутимо сжимались, а воздух становился плотнее вокруг. Витторино услышал, как внутри труб жужжали ранее упомянутые светлячки, а вдалеке раздался звон разбитого стекла; как на каждый шаг из темноты отзывался одинаково скрипучий пол, а он в свою очередь, как зыбучие пески, утягивал в пучину собственных грехов. Постепенно чувство беспомощности окутало с головой: руки трясло все сильнее, а вкус крови уже давно не прекращал оседать на языке. Глаза… Точнее, то, где они были и что от них осталось, невыносимой болью и злостью распространялось по всему телу. Он помнил, как прочел множество текстов в поднятой Библии, но уже не был в состоянии воспроизвести хотя бы один из них. Помнил, как на мгновение держал в руках волю Отца, а сейчас не понимал, почему с такой жестокостью он отнесся к одному из Сыновей. Лорд, словно на расстоянии вытянутой руки, смеялся над ним: безжалостно и открыто, вовсе не скрывая собственной надменности. Витторино был заперт в ловушке, из которой невозможно сбежать. Откуда единственный выход — смерть. Потому она будет благородной или же во благо. И только когда он мысленно проклял Отца и Базилику за уготовленную судьбу, когда со злостью хотел уже разорвать собственные четки, то вместо смеха раздался отчего-то до ужаса знакомый голос. Голос, который разрывал пространство в коридоре или же помещении. И был не менее безжалостным, словно Бог действительно спустился с небес, чтобы покарать: — Загнали в угол, как маленького кролика. У Витторино закружилась голова, отдавая тупой болью в затылок от столь удушающего и раздражающего сравнения. Интонация, с которой обратился к нему незнакомец неимоверно выводила из себя. Она напомнила Витторино того, кого он отчаянно желал забыть и выкинуть прочь из головы: одного из мертвых священников, чьи слова были высечены под кожей, словно священные письмена в Библии: о мести и предательстве. Лицо жившего человека, но ныне чего-то высшего и незнакомого не переставало преследовать его во снах. Оно блуждало во тьме и всегда догоняло. Мог ли это быть кошмар наяву? — И слова не скажешь? — шаги раздались эхом по пространству, — Например, как ты рад меня видеть? Собеседник наседал, заставляя поддаться мелкой игре: — Наверно, потому я ослеп. Милость Господа, не иначе. Ответ, очевидно, понравился: Витторино успел услышать мелкий смешок, прежде чем его подняли и схватили за столу. Будь он зрячим, то пробежался бы по незнакомцу взглядом, а так не смел даже оттолкнуть. Действительно был похож на кролика, пойманного в силки. — Значит, мне почудилось, что кто-то истошно молился и раскаивался? Витторино подумал о том, что лучше бы произнес извинения под плахой, чем признал свое положение перед тем, кого самолично лишил жизни. Да и если не вдаваться в дела прошлого, то ныне ему не за что раскаиваться: тот негодник сами виноваты, что не ушли с его территории… Три зуба рядом не стояли с трудом, которое он вкладывал ежедневно ради собора. Правда, Базилика все равно отвернулась перед лицом спасителя, а Отец не выслушал сына в нужде. Не они ли должны молить о прощении? — Не то чтобы трупы могли бы… Голос хрипел, а улыбка неестественно быстро растянулась по лицу. Столу стянули туже. Витторино хотелось вырвать из чужих рук дорогую себе вещь, но понимал, что слабее и беспомощнее. — Прекращай шутить, Витторино. Переключайся, — его ударили по лицу несколько раз, пытаясь привести в чувства. Он зажмурился, а когда открыл по привычке глаза, то узрел лицо, которое не позабыл за несколько лет. И пусть оно было скрыто за маской, но взгляд из-под ресниц был до боли узнаваемым: многозначительный и внимательный, словно мог пробраться под кожу и узреть душу, что истошно молила о спасении уже несколько лет. От осознания колени подкосились и Витторино свалился на пол, не в силах выдержать вес собственных грехов. И этого было мало: ладони встретились с кучей осколков от зеркал, лежавших на полу. Он не помнил были ли они здесь, когда читалась молитва, но это уже не имело значения. Он, не поднимая головы, смотрел, как перчатки постепенно окрашивались в красный цвет, как кровь закрашивала весь его труд. Глубокие царапины не оставляли ничего, кроме равнодушия и бессилия перед лицом настигшего палача. — Ну же, взгляни на меня. Иль стыдно стало? Кара Господа была милостивее, чем взгляд человека, которого он захоронил заживо десять лет назад. На него глядели сверху вниз с искрами в глазах, словно ничего забавнее за жизнь не видывали. — Ни капли не изменился. — Чего не скажешь о тебе, — Витторино попытался встать, чтобы поравняться в росте, но чуть не рухнул обратно в ноги. Его подняли в мгновение ока. — Так ли? — смех разнесся по коридору, — Qualis dominus, tales servi. Значит, неизменный. И если бы Витторино сразу пригляделся, то заметил, что черты лица выглядят иначе, но хорошо узнаваемыми, словно мертвец пытался сохранить то человеческое, что осталось в нем до смерти. Он решил всмотреться внимательнее и стал замечать очевидное: привычная взору поза, что часто раздражала, знакомая портупея на груди, которая напоминала о всех грешных мыслях, что пресекались на корню. Зеленая охотничья одежда, которую он любил надевать вне службы в память о жизни до Базилики. Изношенные сапоги от отца и шапка, которую связала мать… Перчатки, что достались ему от дорогого человека при жизни. С каждой секундой Витторино подмечал все больше деталей, которые не успел сразу разглядеть в кромешной темноте, что расступилась перед светом существа напротив. Могло показаться, что перед ним настоящий ангел, а не очередная галлюцинация, вызванная стенами проклятого собора. Было тяжело признать, что Витторино все еще скучал спустя столько лет. Страдал ли он, когда умирал? Был ли счастлив, когда освободился? — Нет. — ответили ему голосом, который должен был позабыться за десять лет. Неужели Базилика способна вернуть воспоминания о таких незначительных мелочах? До этого голос оседал в ушах шумом, словно пытался раздавить его черепную коробку: незнакомый и наседающий, как и его владелец, но отдающий чем-то теплым и приятным, как мамины объятия, что не забудутся даже после смерти. — Потому сохранил человеческий облик? Выглядишь иначе, но я бы тебя ни с кем не спутал. Витторино не хотел заканчивать диалог, словно дымка в виде мертвого друга рассеется сразу же, как только они замолчат, а вместо нее облачится истинное лицо существа за маской: изголодавшееся и опасное. Которое убьет его за все грехи. — У меня не было выбора, — сквозь зубы проговорил мужчина. — Я не могу принять свой прежнее обличье, поэтому становлюсь тем, кто был дорог человеку при жизни. Витторино хотел возразить, но к нему сразу же подошли вплотную, не дав проронить ни слова в ответ, и наклонились к уху, обжигая кожу горячим дыханием сквозь маску: — Неужели так сильно тосковал по Данте? По человеку, которому самолично ставил надгробную плиту?

По мне, Отец?

Витторино собирался сделать шаг назад, когда услышал последний вопрос уже в голове, но его притянули за талию. Все тело покрылось мурашками, а волосы встали дыбом от столь интимного шепота. Хуже реакции тела было обращение, которое он не любил слышать в свой адрес, особенно вне службы. Он до последнего надеялся, что это все игры разума или же шалость почивших священнослужителей, но чем дольше смотрел в ярко-желтые глаза, тем больше убеждался, что перед ним действительно был тот, кого Витторино не мог выбросить из головы не один год. Тот, кто всегда догонял его во снах. Тот, кто был верен Богу не меньше его. Тот, кто поставил свои ценности выше духовных, отказавшись от службы. Тот, кто подарил на прощание апельсин за день до смерти. Теперь столь знакомый облик обрел иное значение, а слова казались до ужаса неподобающими, учитывая их положение. — Ты в перчатках, которые я подарил тебе на первую годовщину после смерти. — вместо ответа сказал Витторино. Вопросы были теперь у него, но он не спешил их вываливать в схожей манере. — Разве это имеет значение для тебя, Витторино? — произнес с некой иронией в голосе Данте. Стало заметно, что в его глазах пропали прежние искры. Теперь в них теплилась тоска. — И имело ли когда-нибудь? Витторино не знал, как ответить. Данте спрашивал то, что уже не имело значения для них обоих. Избегая ответа, он вновь опустил взгляд на окровавленные ладони, не в силах посмотреть на мужчину. В голове промелькнула мысль, что было бы хорошо увеличить дистанцию между ними, но его взяли за запястья, будто пресекали на ходу возможные действия. При желании он мог вырваться, но не хотел: хватка невесомая, словно нужен был только повод, чтобы прикоснуться. — Все те же привычки, — смех эхом пополз по коридору. — Ты всегда казался мне недосягаемой птицей. — Прошло десять лет, Данте. — Amantes sunt amentes, — в ответ произнес мужчина. Он повел руки вниз и взял Витторино за ладони, сцепив их в замок. — Позволь мне показать маленькое чудо. — шепотом попросил Базилио. Фамилия вспышкой вспомнилась в голове, словно в подтверждение, что это наяву, а не очередной кошмар. Витторино слабо кивнул не в силах произнести ответ. — Ты всегда не мог отказать мне, когда я так говорил, — он улыбнулся на миг. То было видно по глазам. Только теперь вместо привычной перепалки, как это бывало раньше, он хотел спросить, почему просьба звучала так печально. И об его признании, но мысль прервали: — Ты слишком громко думаешь. Сосредоточься на мне. — где-то рядом с шеей пронеслись слова, — Разреши мне… — Данте недоговорил, прижавшись в несвойственной манере к груди Витторино. От неожиданности он намеревался оттолкнуть, но услышал шелест крыльев за чужими плечами. Как ребенок, увидевший что-то волшебное, он замер в ожидании. Его сразу же окутало спокойствие и мягкость, будто он оказался в мягкой кровати. Осознание пришло спустя пару минут. Витторино удивленно вздохнул и протараторил: — Ты ангел, верно? Данте пробубнил себе что-то под нос, но выглядело это так, словно он пытался сдержать смех. До него не сразу дошло, какую глупость он спросил, а когда понял, то они засмеялись в унисон. Первым затих ангел, взглянув с некой надеждой в зеленые, как листва по лету, глаза. — Я спрошу у тебя снова в следующий раз. И буду надеяться на иной ответ. Затем закрыл ему веки и мазнул носом по щеке: — А до тех пор, дорогой Витторино. Orа et labora. И когда Витторино вновь открыл глаза, то снова был слеп, но ныне находился в другом месте. Он чувствовал, что вокруг безопасно, а пол ощущался иначе, чем до этого. Ему казалось, что повсюду были осколки, но теперь руками ощупал лишь пыль. Он поднялся с колен, повязав четки на руке, чтобы успокоиться. Отчего-то сердце билось сильнее обычного, а голова ощущалась ватной и неподъемной. Он не мог вспомнить, что ему снилось, но это казалось чем-то важным. И если бы не отчетливые шаги за спиной, а затем знакомый до ужаса голос, напомнивший ему Габриэля, то Витторино бы сконцентрировался на возникшем чувстве дежавю. И будь он более внимательным, то заметил бы, что его перчатки порваны от осколков стекла.