Ars longa

В студии было тихо. Свет, льющийся из окон, расположенных под самым потолком, мягко, но настойчиво проникал в помещение, отражаясь от белых стен. Мерцал в стеклянных дверцах шкафов, скользил по лакированному паркету, запутывался в волосах и складках одежд гипсовых статуй, создавая красивые, естественные контрасты. Эдгар Кроуфорд любил эту студию, причем несколько парадоксально. На самом деле, назвать это место студией можно было с большой натяжкой — помещение было частью коридора, и Академией использовалось скорее как склад для гипсовых моделей, чучел животных и запасных мольбертов. Ну и как проходная зона между прочими учебными помещениями. Работать здесь в течение недели было почти невозможно, особенно такому нелюдимому человеку как Эдгар. Но вот по выходным, когда Академия пустела, Эдгар приходил сюда. Это место было больше любой студии, и чем-то напоминало музейный зал. Возможно, теми самыми гипсовыми статуями, выстроившимися вдоль стен. Или шкафами с прозрачными дверцами, за которыми ютились обрубовки, анатомические детали и черепа, звериные и человеческие. В одном из углов, доставая до самого потолка, возвышалась копия Давида Микеланджело. Эдгар любил эту статую больше прочих, и, наверное, именно поэтому его так и тянуло сюда. Ну и еще потому, что пребывание в этой студии тихими выходными днями приносило небывалое чувство покоя. Возможность порисовать вот так, в одиночестве, без случайных прохожих, назойливых комментариев профессоров, раздражающих шепотков однокурсников, выпадала редко. Но сегодня Эдгар мог в полной мере насладиться компанией молчаливых статуй, мягкого света и тихого шороха графита о бумагу. Или нет. Скрипнула створка двери, ведущей в другой коридор. Стоящий за мольбертом юноша вздрогнул и обернулся на вошедшего, нервно сжав карандаш. — Мистер Кроуфорд? — В голосе молодого профессора скользнуло удивление, отчего-то показавшееся Эдгару наигранным. — Не ожидал увидеть вас за работой в воскресный день. Юноша почувствовал, как внутри него поднимает голову раздражение. Он не любил, когда его отвлекали от дела, вырывали из творческого транса бессмысленными вопросами и комментариями. К несчастью, профессора Академии находили в этом какое-то особенное удовольствие. Вошедший — в том числе. Поборов первый порыв огрызнуться, Эдгар, как мог вежливо, кивнул: — Здравствуйте, профессор Хоукинс. Хотелось добавить что-то вроде «Вам чем-то помочь?», но Эдгар одернул себя, решив, что вопрос может прозвучать слишком грубо. Преподаватели вообще почти всегда расценивали его вопросы как дерзость. Эдгар не знал, почему, а любые попытки выяснить обычно оборачивались печально — не настроенные на дискуссии профессора хватались за паддл при любом удобном случае. Молодой человек не был уверен, станет ли мистер Хоукинс назначать наказание в выходной день, но проверять не хотелось. Поэтому Эдгар ограничился приветствием и снова отвернулся к начатому наброску. За спиной раздались размеренные шаги. Эдгар надеялся, что Хоукинс пройдет мимо, в другую студию — зачем-то же он пришел? Может, забыл что-то, или решил взять какие-то принадлежности для следующего занятия? Надо просто перетерпеть его присутствие, немного подождать, и он уйдёт, снова оставив Эдгара в одиночестве. Шаги направлялись прямо к нему. Молодой человек невольно напрягся. Хоукинс приближался медленно, уверенно, как дикий кот, загнавший добычу и знающий, что бежать ей некуда. Профессор замер в шаге позади Эдгара, позволяя тому буквально физически ощутить его нависающее присутствие и хищные глаза, впивающиеся в очертания Давида, проступающие на белизне бумаги. Эдгар тоже застыл, нелепо занеся руку с карандашом. — Голова слишком маленькая, — наконец скучающе возвестил Хоукинс. Студент прикрыл глаза, тяжело вздохнув. «Я не спрашивал». «Мне не нужны Ваши советы». «Идите, куда шли». На языке вертелись разнообразные ответы, один хуже другого. Каждый раз одно и то же. Он был готов терпеть «не дышащие» яблоки, «грустные» кувшины, и «все хорошо, но надо передвинуть правее» на занятиях. Смирял раздражение, в очередной раз слыша от того же Хоукинса про «слишком холодный синий» и «больно агрессивный красный», и даже честно пытался прислушаться к советам, хоть и не испытывал никаких теплых чувств к живописи, которую Хоукинс и вёл. Но вот к рисунку Эдгар относился с, пожалуй, чрезмерным трепетом. Рисунок Кроуфорд любил. Полюбил с того момента, как впервые взял карандаш в руки. Отдавая предпочтение монохрому, он любую свободную минуту проводил в компании графита, угля и чернил, и делал все, чтобы считаться лучшим в этом направлении, по крайней мере, среди однокурсников. Профессор Лоурэнс — наставник по рисунку и, пожалуй, единственный нормальный человек в преподавательском составе, видел и ценил тягу студента именно к его предмету, и не терял случая отметить талант юноши. Это определенно питало эго Кроуфорда, убеждая его в том, что направление в искусстве он выбрал правильно. Поэтому критику, особенно вне учебное время, особенно от человека, который этот предмет даже не ведёт, Эдгар воспринимал болезненно. — Я не с… — Остановиться удалось лишь невероятным усилием воли. Последнюю порку Кроуфорд получил не далее, как в эту пятницу, и профессорское внушение до сих пор периодически напоминало о себе. — Прошу прощения, мистер Кроуфорд? — Елейно переспросил Хоукинс, заметив его заминку. Эдгар покрепче перехватил карандаш, больше всего на свете желая сейчас развернуться и воткнуть наточенный ножом грифель в чей-то глаз. — Я не согласен с вами, мистер Хоукинс, — наконец выдохнул он, собравшись с духом. В пропорциях рисунка Эдгар не сомневался, и полагал, что преподаватель придирается к несуществующей ошибке. Не в первый раз. Над ухом раздался смешок. — Понимаю. Самоуверенны, как всегда. — Это личный проект, профессор. — Поэтому над ним можно и не стараться? — С издевательской улыбочкой уточнил преподаватель. Эдгар со звонким стуком положил карандаш на мольберт. Хотелось ответить что-то резкое, послать Хоукинса далеко и надолго. Но он снова сдержался. Порки он не боялся. Страшно было, что напряженный от злости голос дрогнет, что Эдгар запнется, не подберет слов. Страшно было прозвучать жалко. Профессор упивался устроенной им же сценой. — Вам нужно научиться принимать критику, юноша. И смотреть собеседнику в глаза, особенно когда с вами говорит старший. Эдгар мысленно застонал, не спеша, впрочем, обращать взгляд на преподавателя. Вместо этого он поднял голову и посмотрел в искусно вырезанные очи Давида, взирающего на него сверху вниз. Умиротворенное, безжизненное лицо статуи принесло немного спокойствия. Кроуфорд снова взял карандаш — он не собирался возвращаться к рисованию с Хоукинсом за спиной, просто очень хотелось повертеть что-то в пальцах. Преподаватель почувствовал, что жертва начинает ускользать, и принял решение продолжить давить. Эдгар обладал взрывным нравом и очень чувствительным самолюбием. За недолгое время их знакомства Хоукинс успел изучить немало слабых точек своего студента. — Как обстоят дела с вашим проектом по живописи? — Казалось бы, простой, вежливый вопрос. Но от одного только тона, которым он был задан, на Эдгара накатила еще большая волна раздражения. — Я работаю над ним, — выдохнул юноша. — Срок сдачи в этот вторник. — Я знаю. — Неудовлетворительный балл за середину семестра отразится на итоговой оценке за весь год. — Я знаю. — Мне бы не хотелось сообщать вашему отцу, что его сын не справляется с программой. Эдгар запнулся с ответом. Упоминание отца почти всегда выбивало почву из-под ног. — Этого не потребуется, профессор, — наконец выдохнул он. Улыбка Хоукинса стала еще шире, напоминая оскал акулы, почувствовавшей кровь. — С другой стороны, вам ведь совершенно не обязательно идти по его стопам. Не всем суждено быть великими, мистер Кроуфорд. Выше себя не прыгнешь. Треснул карандаш, разламываясь в нервных пальцах. Эта ситуация порядком утомила Кроуфорда. Похоже, Хоукинс не успокоится, пока не выведет студента из себя. Ну и к черту! Он медленно развернулся, посмотрел профессору прямо в глаза и отчетливо проговорил: — Действительно. Кому, как не вам об этом знать, мистер Хоукинс. В конце концов, что такое еще одна порка? У Эдгара все равно нет шансов выйти из этой ситуации победителем. Нужно просто дать Хоукинсу то, что тот хочет, и он уйдёт, оставив Эдгара в покое, позволив тому вернуться к работе. Все равно он предпочитает рисовать стоя. — Прошу прощения? — Разыграл непонимание преподаватель. — Вы прощены, — бросил Эдгар. — А теперь, если позволите, я продолжу. — Он снова обратил взгляд на мольберт. Хоукинс покачал головой. Легкая улыбка не сходила с его губ, будто приклеенная. — Мистер Кроуфорд… — Он притворно тяжело вздохнул. — Сколько раз нам еще придётся через это проходить? Ваше неумение держать себя в руках, а язык — за зубами, не вредит никому, кроме вас самих. Эдгар выпрямил и без того напряженную спину, застыв в ожидании приговора. И тот прозвучал. — Вынесите тот стул сюда и обопритесь о него локтями. — Он махнул рукой в сторону груды высоких металлических табуретов. Эдгар сунул обломки карандаша в карман и подчинился. Почему-то стало легче. Ощущение от чтения последних глав очень скучной и тяжелой книги — смесь раздражения от необходимости это делать, и радости, от осознания, что скоро пытка закончится. Нужно просто пережить несколько болезненных и унизительных минут и все будет кончено. Хотя бы на сегодня. Кроуфорд поставил табурет рядом с ожидающим Хоукинсом. Бросил на него взгляд, отметив безумно довольное выражение лица, и, подавив вздох, стянул с себя пиджак. Эдгару не хотелось потом еще получить за неопрятный вид, поэтому верхний элемент одежды накрыл сидение стула, тем самым оградив белоснежную ткань рубашки от остатков угля или графита, которые вечно оседали на любой горизонтальной поверхности в студиях. Юноша уже собирался принять указанную позу, но тут профессор снова заговорил: — Я дам вам выбор, Кроуфорд. Вы можете оставить штаны на месте, но в таком случае мне придётся сделать запись о вашем наказании. И, боюсь, все же связаться в Вашим отцом — может, пришло время ему провести с Вами беседу о поведении в высшем учебном заведении… Он усмехнулся, заметив, как искривилось лицо студента на этих словах. Эдгар совершенно не умел скрывать свои чувства. — Или, — продолжил Хоукинс после недолгой паузы. — Вы получите наказание по голому телу, после чего мы разойдемся, будто ничего и не было. Кроуфорд задумался. Порки в классе обычно производились по штанам — видимо, потому что происходили при свидетелях. По голой коже Эдгару доставалось всего пару раз, в кабинете Директора, после особенно сильных проступков. Ощущение не из приятных, необходимость раздеваться для наказания делала и без того унизительный процесс еще хуже. Но если профессор и правда не станет сообщать отцу… — Итак, мистер Кроуфорд? Вместо ответа, Эдгар расстегнул пуговицу и молнию на штанах, стягивая их до середины бедер и склоняясь над стулом. Хоукинс одобрительно хмыкнул, обходя студента сзади. Юноша кожей ощутил его пристальный взгляд, и переступил ногами, пытаясь свести их вместе как можно плотнее. Сзади раздался тихий смешок. — Постойте так. — Профессор прошел мимо, словно бы невзначай провел рукой по напряженной спине студента и скрылся в соседней комнате. Кроуфорд стиснул зубы и низко опустил голову, прислушиваясь к шагам преподавателя. Зачем он туда пошел — загадкой не было. Паддл можно было найти в любом уголке Академии, хотя здесь, в студиях, ими пользовались редко. Во всякому случае, Эдгару пока доводилось получать этим инструментом исключительно на лекциях и семинарах. Что ж, все бывает в первый раз. Снова заскрипели половицы. Хоукинс приблизился, демонстративно похлопывая длинным паддлом по ладони. — Можете же быть покорным, когда хотите, мистер Кроуфорд, — протянул он почти нежно. Эдгар опустил голову еще ниже, позволяя волосам упасть на лицо и скрыть гримасу отвращения. Хоукинс хмыкнул, не дождавшись ответа. — Двенадцать ударов, — объявил он. — Вы знаете правила. Считайте вслух, если собьетесь — придется начинать сначала. Готовы? — Спросил преподаватель, прикладывая полированную поверхность паддла к ягодицам, на которых угадывались поджившие, едва различимые синяки. — Да, сэр. — Единственное, что удалось выдавить из себя Эдгару. Первый же сильный удар заставил юношу дернуться вперед. Стул под ним сдвинулся, проскрипев металлическими ножками по полу. — Один, — тихо выдохнул Эдгар, одновременно возвращаясь в прошлое положение. — Ну что же вы, мистер Кроуфорд, не убегайте. — Хоукинс положил ладонь на спину Эдгару, и без дальнейших промедлений нанес следующий удар. — Два. Твердая рука Хоукинса и правда помогла сократить амплитуду движений. — Три. — Боль от проклятой деревяшки пробирала до костей. — Четыре. Звонкие удары эхом отражались по всему помещению. — Пять. Шесть. Господи… — Эдгар судорожно кусал губы, чтобы не сорваться на болезненный стон. — Половина пути, — подал голос Хоукинс. — Крепитесь, юноша. Эдгар не мог видеть его лица, но по тону чувствовал, какое удовольствие доставляет это все профессору. Молодой человек судорожно вздохнул, ощущая бессильную ярость, и тут же зажал рот рукой — слишком уже звук напоминал всхлип. Хоукинс не оставил это без внимания: — Только давайте без слез, Кроуфорд. Вы же большой мальчик. С этими словами он снова опустил паддл на подрагивающие ягодицы. «Не дождешься» — вспыхнуло в голове, но с непослушных губ сорвалось только тихое: — Семь. От следующих трех ударов у Эдгара подкосились ноги, и он упал животом на прикрытое пиджаком сидение. Хоукинс опустил руку с паддлом, другой буквально вздергивая Кроуфорда вверх. — Стойте смирно. Понимаю, что вам тяжело, но не позорьтесь еще больше, Бога ради. Удерживаемый профессорской рукой, Эдгар поднялся и снова уперся дрожащими руками в табурет. Слова Хоукинса доносились до него словно сквозь пелену. Все его мысли были сосредоточены на том, чтобы не ошибиться в счете. Убедившись, что ученик не собирается больше падать (по крайней мере, не дождавшись удара), Хоукинс перехватил паддл и замахнулся опять. — Один… Одиннадцать! — Голос все же сорвался на крик. — Вы ведь способный молодой человек, Эдгар, — произнес профессор, нанося последний удар. Эдгар застонал то ли от боли, то ли от раздражения от этой фразы, которую он слышал сотни раз. — Но вам недостаёт дисциплины. Счет? — Двенадцать, сэр… — Кроуфорд тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Все кончилось. Он выдержал. Он справился. Все кончилось. — Хороший мальчик, — с усмешкой проговорил Хоукинс, трепля его по волосам. У Эдгара не осталось сил, чтобы отмахнуться от прикосновения. — Свободны. Уберите потом паддл на место, — добавил он, пристраивая инструмент на картинодержатель мольберта. После чего развернулся, и вскоре скрылся за дверями, ведущими прочь от студий. Эдгар тут же осел на пол, не заботясь о болтающихся штанах. Он прислонился мокрым лбом к холодному металлу стула и беззвучно заплакал. Все равно стесняться было некого, кроме, разве что, гипсовых статуй. Но они никому ничего не скажут.