не может.

а я смотрю в твои голубые глаза

нервно касаюсь кудрей из золота

мне, к сожалению, нельзя теперь так сказать

но сердце моё тобою измотано

я смотрю в твои голубые глаза

они и вправду глубокие, как океан

мне правда нельзя теперь так сказать

но я говорю, говорю это сам

я смотрю в твои голубые глаза

во мне правда огонь, и он правда горит

я больше никогда не смогу так сказать

пока королевский патруль бдит

«серж, у тебя такие глаза красивые», а у серёжи дыхание сбилось. ноги подкашиваются, а щёки вот-вот заалеют. и мысли, мысли закружились в голове, идеи и решения норовят снести всё на своём пути прямо в ад к чертям. убежать, спрятаться, забыть, не думать. хочется ударить, да так, чтобы из глаз угольных искры посыпались. чтобы прекратил так смотреть, так улыбаться по-доброму, мягко, с любовью. эту преданность собачью когтями вырвать с глазницами, а сердце грохочущее на костёр и долой пеплом по ветру. олег всегда так по-особенному с ним. касатеся трепетно-трепетно, будто он, сергей, серёжа, серж, лис — ваза какая-то хрупкая. словно слово — и зарыдает, как от ярых проклятий из уст злых сверстников и ударов тяжёлых. «так-так-так. кто это у нас тут? рыжуля. а что, сегодня без своего защитника, да? а мы же думали вы как пидорки-неразлучники». и едкие слова с уст срываются, не может себя остановить, сдержать, ведь говор единственное, что он имеет из оружия. и колит всегда больно, на поражение, прямо в сердце. в головы людям забирается, изнутри самое сокровенное щипцами вытаскивает и сразу обратно — к хозяину. только возвращает перевёрнутую карту, а та бьёт наотмашь. не жалеет, ведь зачем — над ним никогда не сжаливаются. и получать он готов, знает — такой закон. в природе выживают сильнейшие, а если ты не можешь противостоять — либо смирись и поклонись, либо будь готов получать и терпеть. дёргают за длинные пряди волос, всё приговаривают и приговаривают всё самое гадкое, самое противное, и так больно режущее прямо по сердцу. душу выцарапать хотят, места живого не оставить. колотят ногами, руками, всем, что попадётся. скрежет бумаги, треск дерева — карандаши летят куда-то в грязные придорожные лужи. все вещи намокают, пачкаются, нити на рюкзаке рвутся с грохотом — сам падает поверженно подле, куда-то в ноги. его топчут. щёку режет асфальт, жгуче, плоть разрывая. кровь по губам разбитым мажет, металлический привкус прямо в желудок забирается. саднит все лицо, и мокро, грязно, огненные волосы совсем потухли, посерели. влажные, уродливые, жёсткие — хуже соломы. пинок в грудь, в голову, а он руками пытается прикрыться. никто не любит сопротивление — ещё сильнее кидаются, озверело буйствуют, вот-вот с землёй смешают, чувствует. нос хрустит, удары в печень, рёбра, позвоночник. алью брызжет в стороны, на них, на вещи испорченные. а он молчит, как партизан сначало. мужается, пытается терпеть. но пара минут и горло срывает. а внимание вдруг привлечёт — ещё сильнее удары сыплются. стонет, хнычет, отбиваться пытается, да без толку. их больше, да и по-отдельности они сильнее будут. у них злоба по венам течёт, беспричинная ненависть движет. а сергею всё равно больно. он так устал быть слабым. он хочет гнева и призрения, кидаться вот так прямо на других. чтобы боялись, сторонились. но не способен, ведь рождён не мразью. и как бы не хотел, не станет. лежит, не дышит почти. ему и это тяжело, глаза открытыми держать — уже испытание не из лёгких. в небо, на сумерки глядит, моргает совсем нечасто. облака рассеялись, тьма снизаходит. ещё горит огнём, но близится синива, а затем мрак. солнце почти скрылось за горизонтом наверняка, а значит ужин должен быть скоро. но как же больно двигаться, да даже думать, об этом, о другом, о третьем. сколько лежит так, не знает, не хочет. встаёт превозмогая себя, еле на ногах стоит. падает по началу, но поднимается, идёт неспешно. всё тело жжёт, будто из костра вылез, и в то же время так сильно продрог. куртка порвана, штаны треснули, коленки до крови содраны. шапка и шарф канули в небытие, перчатка только одна. ветер сильный к ночи, прохладный, и листья гнилые на высохшей траве красок не прибавляли. на взгляды редкие уже давно плевать, внутри зияющая пустота. родную вывеску наблюдает, в глазах снова щиплет. страшно так, болюче. сам своих же чувств не разбирает. на входе, слава богу, никого нет. ушла старушка, на минутку, а для серёжи это значит целый мир. все на ужине, слышит шум вдалеке из помещения нужного. и это то что надо, как никогда. по лестнице идти невозможно. ноги не слушаются, ступни отмёрзли, словно, а пальцы и вовсе отвалились. так грязно всё, волосы сырые в лицо лезут, с кровью мешаются. сопли, слёзы высохшие, всё так отвратительно, что хоть ложись и точно умирай. ползет буквально на второй этаж, порог минует, дверь закрыть уже даже сил нет. до комнаты лишь бы добраться, до единственного закуточка, чтобы выдохнуть, передохнуть ненадолго. минуту безопасности и покоя, всего лишь просит. там тихо, только капли дождя в окно долбятся, будто «погоди, ещё мы тебе не наваляли!» вопят. а серёжа так устал, глаза слипаются — вот бы навсегда во тьму погрузится. сейчас бы калачиком свернуться и заснуть на лет так все последующие. обрывки куртки скидывает тут же, попутно пытается скинуть ботинки насквозь мокрые, в грязи. не получается, шнурки надо развязать, а сергею кажется — нагнётся, и всё, конец его истории. от бессилия хочется плакать, опять. носом шмыгает удручённо, руки по бокам как у куклы, безвольны. «серый?» — позади, а у серёжи всё — прорыв плотины. поворачивается так стыдливо в первые мгновения, а на щеках уже блестят в темноте слёзы. он шаг на встречу — чуть не падает, олег подхватывает тут же, крепко, так, что не уронит точно. вместе на пол приземляется, а серёжа больше терпеть не может. жмется так близко, руками порывается футболку арию порвать и внутрь груди забраться. чтобы больше никто не тронул, чтобы быть в безопасности. утыкается, лицо пряча, и рыдает, рыдает. воет почти что. олег обескуражен, но не имеет даже мысли отстраниться. по инерции, всё к себе прижимает, по волосам спутавшим гладит, слов сказать не в силах. пару минут даёт, а потом к лицу любимому тянется. пальцами дорожки влажные собирает, в грязи и крови пачкается. сергею хочется тут же вырваться, убежать, только бы волч его таким не видел. одними губами пытается что-то возразить, но не может. всё сильнее ревёт от взгляда теплого и такого родного. олег его в охапку, под голову и колени, поднимает и в ванную. так быстро как может, и тихо. на край сажает, замком хочет щёлкнуть, да не может, нет таковых тут. наплевав, на колени садится, обувь осторожно снимает, тянется к плечам, поясу, стягивает толстовку, футболку под ней. а в глазах всё написано. сергей отворачивается, губы поджимая, кусает, снова кровь пускает. гримаса боли душевной, но прикрыться просто не может. позволяет олегу всё. ему стыдно, он ненавидит себя, хочется биться в истерике, но он уже просто беззвучно плачет. даёт олегу раздеть себя и в ванную усадить. воду горячую включить, шипит сквозь зубы стиснутые, когда по ранам свежим проходит душем. волосы моет так бережно, пряди распутывает, грязь оттирает. по ссадинам аккуратно проходит, почти неощутимо. потом уносится в комнату за пластырями своими личными, да перекись захватывает. а сергей в это время в стену пялится, воздух таким спёртым ощущается. грудь в песках погрязла, он через рот пытается, но вздохи просто отказывают в доступе. ему так больно, жмурится, лицо в ладонях хоронит. грязь под ногтями, он впивается ими в руки и снова плачет. тихо и горько, бессильно. олег беззвучно заходит и смотрит, смотрит. а сергей не может. кажется, будто никогда в жизни больше на него не взглянет. но позволяет и раны обработать. олег, конечно, не врач, но после своих извечных драк опыт имеет. как и серёжа. обычно он же лечит. олег его всегда защищает. каждый удар за него принимает стойко. и винит сейчас наверняка себя. а сергею орать хочется, «ты вообще этого делать не обязан!!» вопить. но только скрепит от прикосновения очередного ватки. голоса не падаёт и когда тот заканчивает. не глядя, берёт протянутые боксёры и футболку с кипеловым. а олег отворачивается. сергею так сильно рассмеяться хочется, как сумасшедшему, в бреду. будто это всё имело смысл после всего. волосы чистые, но всё ещё влажные спадают на плечи острые, намокает ткань, но этого совсем не видно на чёрном цвете. олег на него смотрит, серёжа всегда это ощущает. но ответить не может. даже «спасибо» злополучное сказать не получается. но столько всего на языке вертится. и гадости, и слова любви, и злость, и снова слёзы. по губам ногтями скребёт, а руку перехватывают после секунд тридцати. порыв первый — ударить. но хватает только глаза поднять горящие. раньше всегда касались друг друга, да и сейчас, но почему-то в этот момент это чем-то за гранью казалось. и сергей убить за несоблюдение готов словно. во взгляде одно «расскажешь?» читается, а сережа плюнуть в ответ жаждет. на пол уронить или из окна вышвырнуть. не может больше, больно, невыносимо вот так быть. невозможно быть ими. жить так, здесь, в это время. он себя не понимает, никогда не понимал. чувства такие неизведанные, неясные, чужие что-ли. ему бы книжку, где всё обо всём написано, но где ж такую взять. он мучаться должен. от каждого касания рук горячих, тел соприкосновений, ладоней по спине своей бережных, защищающих, глаз до ужаса любимых чёрных, волчих, волос смольных меж пальцев ершистых, и наоборот чужих смугловатых в его рыжих, так нежно поглаживающих. от голоса бархатистого, звонкого, до мурашек приятного. от смеха задорного, манящего, улыбок только ему таких какие они есть адресованных. от того, как его защищает от всего мира, готов любого загрызть насмерть ради него. своё, своё, своё, никому не отдаст, не поделится. от того, как за каждую слезинку убьёт, причину руками задушит голыми, а потом среди ночи кровать скрипучая прогнётся и он на грудь голову как большой пёс положит, под ласки подставится. от пальцев переплетённых в актовом зале, на завтраке под столом, на построении. коснётся невесомо, током ударит, прямо в сердце, мертвое будто запустить мог бы. носом как по изгибам шеи проводит, случайно, не специально, но щекочет, греет так. от того, как ноги уставшие всегда на свои колени разрешает положить, даже специально, не спрашивая, взгромоздит на законное место. слушает так внимательно каждую строчку из книжки и следит пристально за пальцами и ручкой в тетради, каждую букву в голове запечатляет, на свои листы переносит, от глаз злой учительницы изворачивается. и сейчас смотрит. в глаза, в самые закрома души. всё знает, словно, всё чувствует. и сделать, будто, что-то не то хочет, а сергей позволить не может. быстро шагает к двери, уворачивается умело, руку отпускает шершавую. он не даст ни себе, ни олегу переступить ту грань дрожащую, что у них осталась. не может, ведь это конец будет. для всего, для них. он не готов, погибелью кажется. в спальню уносится и без слов в кровать ложится. ему бы умереть сейчас или уснуть как в сказке той глупой на сто лет. только где та игла и ведьма, чтобы всего этого добиться? у него только приклад о стенку иль об пол в арсенале имеется. на вопросы молчит, снова роль партизана на себя примеряет. упорно отвернулся и в стену смотрит, а если подходят, глаза запахивает и дышит как можно ровнее. соседи плечами точно пожимают и посмеиваются тихо, но делать что-то не планируют. тяжёлые шаги узнает из всех, дыхание всё же непроизвольно задерживает. слышит, как тот замер. и сергею больше всего именно в ту секунду исчезнуть хочется. провалится сквозь землю или хотя бы на первый этаж к воспитательнице в кабинет. что угодно, только не это. но в какой-то момент свет погасает и голоса приглушеные в ответ женщине подошедшей слышаться. всех пересчитывает и уходит восвояси, а серёжа в сон проваливается почти сразу, за что всех богов благодарит. воздухом давится, когда яркие картинки глаз достигают. и так тянет внутри, всё тело каменеет в миг. саднят все раны, и душевные, и свежие, старые. шрамы отдают горестью, печалью непреодолимой. он дышать не может уже совсем. перед глазами спина, такая знакомая, такая родная. а там, впереди, безликие фигуры. все скалятсяятся, гогочут, насмехаются. и над ним, он знает, ощущает. до ушей доносится рык и олег кидается туда. в самую толпу, в самую гущу. его уже не видно почти, лишь фигура тёмная, туда-сюда носящаяся. и брызнула кровь, какой-то шум, грохот, а серёжа вообще больше ничего не слышит. писк такой только неприятный, как в больнице. и запах смерти. и он всё думает, гадает, раз не в силах пошевелиться — мозг работает в два раза быстрее. какой исход наиболее правильный или скорее по душе приходящийся? если бы олег умер, защищая его, или умрёт он сам, без волче рядом, как то и должно быть? по справедливости, ведь это олег всегда его боль на себя берёт, все раны, кровь, всё не его по праву. но разве сможет когда-нибудь он без олега прожить хоть день? казалось, выйдет за порог и всё, заклюют, загрызут дикие животные, места живого не оставят. он так привык, что волк рядом, что его защитит, оберегает от всего. что он такой прекрасный, добрый и заботливый, такой, блять, идеальный и неповторимый во всех смыслах. один такой и именно у него, сергея. он его выбрал, он его своим считает, умрёт и убьет за него, если потребуется. и сергей до конца не понимает, чем же заслужил. и смотрит вдаль, нога шаркнула по асфальту. в толпе уже нет никого, там лишь фигура замерла. и смотрит на него, опять своими этим глазищами. на колени падает, взгляда не отводя. губами шепчет что-то, что сергей не в силах слышать, видеть. крик-плач срывается с уст, он жмурится, не может видеть рухнувшего тела. рот закрывает, ладони ближе, ближе прижимает. крик в горле застрял, а слёзы хлынули неконтролируемо. глазами бегает вокруг, как в приступе, в панике. и только на кровать и в ней фигуру натыкается, внутри что-то на своё место становится. и против воли ноги на полу уже и уносят его прочь, в коридор. подальше, в самый тайный угол, к окну, на широченный подоконник. колени поджимает и утыкается, рыдает, как можно тише пытается. луна и жиденький фонарь заглядывают через стекло, но сергею так хочется остатся одному. «серёж..». и блять, ну сколько можно, волче, сколько можно, объясни, пожалуйста. я не могу, слышишь, я так больше не могу, я не хочу так жить. ты меня душишь, мне дышать нечем, пока ты рядом. ты слишком, слишком идеальный, хороший. ты, блять, всё для меня делаешь, такой блядски красивый, волшебный. заботишься, всегда рядом, всегда отпор дашь любому, кто меня обидит. как собака преданная следом ходишь, глазами этими смотришь, в толпе высматриваешь, за руки держишь так по-теплому, с любовью, блять! а мне этого не нужно, понимаешь? я не могу так, я не заслужил, ты что не понимаешь? я ужасен, я ничто, я пустое место, пока ты.. ты.. ты просто.. ты олег волков, ты лучший человек, которого я знаю. ну прекрати же ты быть таким хорошим! прекрати терпеть меня, мой характер, поведения, слова, не прощай же меня! оставь наконец, выброси, откажись от меня! скажи, что я тебе надоел, скажи, что видеть меня больше не хочешь, а не смотри так, как всегда смотришь! ударь, избей, как это делают все остальные! почему ты не можешь быть другим, не таким как ты есть. волч, пожалуйста, я.. я.. мы не можем. нам нельзя, это неправильно, я не хочу чувствовать к тебе то, что чувствую. так не должно быть. ты должен девушку найти, ты для неё должен всё это делать, семью потом построить, детей вырастить и за них насмерть стоять, а не за меня, понимаешь? я тебе не нужен, ты сможешь, блять, прожить без меня. я не хочу делать тебе больно, больше всего на свете не хочу, но у меня нет выбора. но я не могу тебя оттолкнуть, плтому что люблю! люблю до ужаса, умру я без тебя! я не хочу жить в мире, где нет тебя, не могу я без тебя, не хочу без тебя! но так нельзя, а ты делаешь всё, ты существуешь такой чудесный и я не могу ничего с собой поделать! пытаюсь, но не могу! волч, пожалуйста, пожалуйста, не будь таким для меня, для всех. сделай что-нибудь, чтобы я тебя разлюбил!... и сейчас обнимает, и снова гладит по спине, волосам, так нежно за уши заправляет, шепчет что-то, а сергей совсем не слышит. в мыслях погряз, горько так плачет. оттолкнуть не может, нет больше сил. когда так плохо, только олег рядом помогает, только рядом с ним становится спокойно, жить возможно. ему не хочется иначе, только с волче. но какой-то звук, что-то отвлекает. и серёжа дёргается, дрожит по прежнему, но пытается отстраниться. а олег за плечи держит, не отпускает, собой неосознанно заслоняет. смотрят оба во тьму, глаза татьяны михайловны по обоим пробегают, от одного к другому, вместе. и сергею так больно, в окно глядит сокрушительно. где-то завыла собака.