Как закалялась сталь

Я знаю, что нельзя. Знаю, что только неделю назад получил выговор от Шерифа за очередное разбитое зеркало, но остановиться уже не могу. Стаскиваю очки, перед этим, конечно же, проверяю закрыт ли замок, ведь не хочу нежданных гостей. Наша уборная полностью пропитана дерьмом и потом, если не чем-то похуже. Я ведь давно привык, но возмущаться перед Крысятами не перестану, наверное, никогда. Смотрюсь в зеркало, заглядывая в ангельские невинные глаза и почти что отскакиваю, потому что ненавижу этот взгляд и знаю, кто настоящий его владелец. Наконец-то он появляется, натягивая самую безобидную улыбку. На Изнанке я ношу шкуру Василиска, он бы превращался в Сирену. Ту которая после самых сладких мелодий, перегрызает глотку. Смерть в моем отражении тем временем раскидывает руки в стороны, будто бы хочет обняться. Я ненавижу его. И себя. Его — потому что он полнейший мудак. Себя — потому что я его точная копия, а если точнее, то мы одно целое, только я вот уже долгое время фальшивлю. Кто-то громко стучит в дверь, и я невольно вздрагиваю, неверным движением опрокидывая чей-то стакан с водой с умывальника. Смерть смеется и его смех раздается у меня в ушах. Смеюсь ли я вместе с ним? Стук повторяется опять и я почти что теряю контроль. — Съебите, пидоры, — кричу предупреждающе, а в ответ не получаю никакой реакции. Только слышу, как щелкает отмычка в замочной скважине. Значит, не Крысы. Дверь открывается и Стервятник входит прихрамывая, опираясь на свою изысканную трость, которая в Наружности, наверное, стоит миллионы. — Что за слова, коллега? Мы в приличном обществе так не выражаемся, — подмигивает мне, улыбается как-то кривеньно, но в целом сойдет. Я же бросаю последний взгляд на зеркало и Смерть уходит, не прощаясь. Оставляя после себя лишь шепот, повторяющийся в моей голове снова и снова. На глазах выступают слезы. Я кидаюсь к Стервятнику. Захлопываю дверь так резко, что он отшатывается, повинуемый неясным порывом. Все таки прижимает меня к себе близко-близко, распахивая рубашку и своими когтями царапая бледную кожу вокруг моей татуировки. Оседаю на пол, трясущимися руками расстегиваю ширинку его кожаных брюк и с усилием стаскиваю их к коленкам. Стервятник хрипло вздыхает и прислоняется к стене, стараясь не терять равновесие. Я провожу языком по вставшему уже члену. Ласкаю головку, истекающую смазкой. Пробую сразу заглотить во всю длину, закашливаюсь, немного отстраняюсь. Птичий Папа поскуливает, и я смотрю в его расширенные зрачки. Знаю, что он глушит боль наркотой и всякой дрянью. Меня это не волнует. Он смотрит в ответ, протягивая мне очки. Для него это тоже невыносимо. Несколько плавных движений, и он изгибается в блаженном экстазе. Чувствую, как собственная слюна, смешанная с его спермой стекает по подбородку. Я жажду продолжения. Хочу взять его тут на липком кафеле среди окурков и бутылок. Но пошевелиться не могу. В побитых осколках зеркал, валяющихся вокруг унитаза, я опять встречаюсь со своим отражением. Понимаю, что протянутые очки так и остаются у меня в руке. Смерть плачет. Я ведь давно уговорил себя, что он не умеет плакать. Застываю в неясном мне оцепенении. Осознаю вдруг, что плачет не только он, но и я. Стервятник тем временем поправляет свою выглаженную и выстиранную одежду. Чувствую его птичий взгляд, пробирающий до костей. Наши с ним трагедии слишком между собой похожи. И он понимает без слов, брезгливо оседает на пол, заслоняя зеркало. Закашливается, а потом протягивает самокрутку. Сплёвываю. Закуриваем. Меня преследует Смерть. Не такая, как у остальных. Это не старушка с косой или черная тень по углам. Моё проклятие — я сам. Остальные считают Смерть безобидным. Всего лишь мальчик из Могильника. Всего лишь сопровождающий у мертвецов. Я помню, как в тот день бежал со всех ног, зная, чем закончится та ночь. Макс передавал привет с того света, что-то шептал мне прямо в ушную раковину. Не помню. Помню только, как бросился в объятья уже догадывающегося обо всем Рекса. Понимающего, но отказывающегося принимать. Наверное, именно оттуда и выползли наши призраки. У Стервятника за спиной всегда напоминание моей причастности и его утраты. У меня в отражениях зеркал прячется мой самый страшный кошмар. — Значит ли это, что меня уже давно нет в живых? Смерть ушел, а я остался. Я боюсь, Стерв, понимаешь? Боюсь, что застрял в этом мире навсегда. Я в этом, а он в том, — давлюсь дымом, все еще не переставая плакать. Знаю, что эти слезы не мои. Его. — Это твоя жизненная ноша, Рыжик, не плачь. Ему это уже не поможет. Я люблю Стервятника, ведь он единственный в этой чертовой клоаке меня понимает. А он любит меня, потому что Макс не ходит туда, где обитает Смерть.