Битва титанов

      Сугуру засчитывают по крайней мере один фол, когда он влетает в раздевалку, сославшись на плохое самочувствие. Вроде бы в баскетболе запрещено только захватывать и удерживать противника, но где сказано, что нельзя бить его по лицу? В конце концов кулаки нельзя распускать лишь в отношении мяча, а не человека. Между тем его руки горят. Как и все тело. Он сжимает и разжимает окаменевшие пальцы, пытаясь прийти в себя, но симптомы не щадят: покрасневшее лицо, которое он видит в зеркале, учащенный пульс и пот, непрерывно стекающий по телу, наталкивают на мысли, далеко не радужные. Волосы выбиваются из прежде тугого пучка и липнут к шее темными завитками. Черная майка, обнажающая приличные бицепсы, намертво прилипает к спине и от этой влаги то жарко, то холодно.       Сугуру подозревает, что это за болезнь. Он залетает в душевую кабинку, плотно закрывая дверь, вместе со спортивной сумкой, из которой вытаскивает блистер с таблетками, и глотает целую горсть, которая помещается в ладони. Запивает водой из крана, присосавшись к нему губами, и глотает-глотает, пока не отпускает немного.       Вся его одежда полностью промокает. Уже непонятно, где пот, где вода, а где — жидкая субстанция, вытекающая из задницы.       Ее он собирает пальцами, проводя между ягодицами, чтобы сказать:       — Пизда. Полный пиздец. Ебать-ебать-ебать.       И еще много слов наподобие этого. Сугуру прислоняется к холодной стенке, пока вода течет по коже, раскаленной до самых костей, и судорожно выдыхает. Он, конечно, боится не за себя в этот момент. Это не тот сюжет, где на запах течного омеги слетится вся команда, затеяв групповое изнасилование посреди раздевалки, а скорее тот, где любопытных туристов разрывают на части монстры, медведи-гризли, мегалодоны и многое другое, что имеет достаточную длину зубов для этого.       У Сугуру же рот — кровавая бойня. Он чувствует, как выступают клыки, царапая внутреннюю полость рта, и на языке выступает резкий привкус железа. Засчет таблеток течь из задницы перестает, но его сердце, его молодое горячее сердце в груди бьется без перерыва, подначивая напасть на кого-нибудь. Это проблема былых времен — высшие омеги. Таких на земле процента три наберется, если не меньше, и, конечно, этот дар выпал на долю Сугуру, иначе не было бы этой истории.       Высшие омеги значительно больше других и по размерам напоминают стандартного альфу. У Сугуру широкие плечи, завидная мускулатура, которую вполне легко заработать с этими дарами богов, и рост высокий настолько, что большинство людей дышат ему в шею. Именно поэтому его взяли в команду по баскетболу. Именно поэтому на него пускают слюни другие омеги, пока он пичкает себя тяжелыми колесами, чтобы не чувствовать запахи, которые для его носа гораздо взрывоопаснее, чем для других людей.       Но эструс — это ад. Какой-нибудь пятый круг, наверное. Когда он лежит в своем гнезде, изо всех сил стараясь не вывихнуть себе конечности, потому что они плотно держат его на месте, привязанные к спинке кровати, это всегда ощущается как конец света.       Перед плотно закрытыми веками — красный цвет, а внутри — самый настоящий пожар.       Он социально опасен во время течки. Он кидается на всех подряд, но в основном — на альф. Как, например, в данный момент. Ни с того ни с сего набросился на соперника, потому что тот подобрался слишком близко и дышал ему в шею, а омега, невероятно дикая омега, которая управляла его телом в этот момент, решила распустить руки и зарядить прямо по морде, нагло ухмыляющейся.       Сугуру выдыхает. Он все еще упирается лбом в стенку кабинки и охлаждается немного. Убойная доза таблеток делает свое дело, до конца игры остается всего ничего, и он заматывается в полотенце, чтобы выйти в помещение с сухим воздухом.       И смесь запахов сносит его с ног.       У Сугуру кружится голова. Он едва-едва успевает схватиться за дверцу, чтобы не запутаться в ногах, а перед его глазами темнеет. Спортсмены — люди движения, и количество грязной одежды внезапно ошеломляет его. Мокрые футболки, пропитавшиеся потом, нижнее белье с засохшими выделениями, обувь, от которой несет больше всего, тем более летом.       Грязные животные. Так думает Сугуру, пока приходит в себя. Ему срочно необходимо домой, соорудить цивильное гнездо и искоренить этот гнилой запах.       Он собирается, не обращая внимание, в порядке ли форма, задом наперед или наизнанку она надета — плевать на все. Грубая ткань неприятно касается ещё влажной после душа кожи, а злость поднимается в его груди и вытесняет все остальные эмоции. Остается чистый гнев. Он оседает на языке желчью, и Сугуру только в этот момент понимает, что его вырвет прямо здесь, если не убраться.       Конечно, ему вечно мешают.       Конечно, ничего не проходит гладко, как бы ни хотелось.       Потому что Сугуру в дверях врезается с глухим стуком, выбивающим воздух, такой необходимый, из его легких, во что-то большое и крепкое, и это что-то — грудь Годжо Сатору, альфы, который, как назло, выше него, больше него, и оттого омега внутри Сугуру довольно облизывается, пуская слюни, и начинает истошно лаять, чтобы Сугуру бросил вызов существу напротив.       Голова начинает болеть сильнее. Горло начинает жечь. Сугуру делает шаг назад ради такого необходимого расстояния и хватается за височную часть, начиная массировать ее, и это зря — руки он убирает с носа, и тяжелый мускусный аромат потного альфы, находящегося в азартном состоянии после активной игры, вынуждает крылья его носа раздуваться, а клыки выступать.       Господи, как ему плохо.       Годжо, член его команды и его приятель, ничуть не помогает прийти в себя. Он настороженно хватает его за предплечья, помогая оставаться в вертикальном положении, и без умолку болтает-болтает, видимо, о том, что произошло, когда Сугуру покинул зал, о том, как закончилась игра, в их ли пользу, хотя Сугуру видит только движущиеся губы, а в его ушах — льющаяся вода. Белый шум, если позволите. Впрочем, эти пухлые губы, то и дело приоткрывающие зубы, достаточно большие, чтобы укусить, не единственное, что привлекает внимание, ведь июньская жара ничуть не жалеет Сугуру, и капля пота стекает по линии белых волос Годжо, по его острой скуле, изгибу челюсти, прямо в ямочку между ключицами, чтобы затеряться в вороте футболки. Его собственные глаза наверняка черные и безумные, если Годжо ломает брови, продолжая говорить что-то.       — Что, слишком воняю? — только и слышит Сугуру, зажимающий нос ладонью.       — Черт, Сатору, это, наверное… скоро гон, — только и отвечает он.       Ему хочется кого-нибудь разорвать. Ему хочется, чтобы с ним сцепились в схватке. Ему хочется, чтобы на него претендовали. Ему хочется вонзить клыки в плоть стоящего напротив альфы, пока он будет истошно кричать, и все это произойдет только по его вине, если он окажется недостаточно силен, чтобы справиться с высшим омегой, с видом, который исчезает, и к встрече с которым никто, блять, не подготовлен.       Сугуру отталкивает его в сторону так сильно, что Сатору едва-едва удерживается на ногах, но с пути отходит. Он все еще в мокрой форме, и его коленки так соблазнительно выступают, что Сугуру хочется кусать-кусать, и он быстрее исчезает в дверях, чтобы пронестись мимо своей команды, прекрасно зная, что от него разит достаточно плохо, чтобы все поняли причину побега.       В этом есть свои плюсы: запах непривлекательный, пока на него не претендуют. При долгом контакте он раздражает глаза до слез, и людей в округе начинает подташнивать. В какой-то мере это сравнимо с обычным гоном, и ни в коем случае — не с течкой, где омеги такие слабые и податливые, что нельзя их не оберегать.       Сугуру не нуждается в защите. Пока что. Он проносится по универу, чтобы сесть в свою машину, и плотно-плотно закрывает окна, только тогда успокаиваясь. Запах стоит такой, что умереть можно. Душно, душно невероятно. Кондиционер немного тушит пожар на коже, но Сугуру все еще утыкается лицом в руль, пытаясь договориться с животным в своей груди, между ребрами. Он действительно ни в чем таком не нуждается. Ему нужен только альфа, который поборется с ним за обладание этим телом, крепким и сильным, с приличной мускулатурой, широкими конечностями, и ему нужно, чтобы он победил.       И на это способен только альфа сильнее и больше.       Как назло, в голове только один, с белыми-белыми растрепанными волосами, в спортивной форме, с каплями пота на шее, с острыми коленками. Он выше него на полголовы и шире в плечах — разве этого мало?       Если они схватятся, выйдет борьба титанов или исполинов.       Если они схватятся, от города и камня не останется.                     

***

             Как же хорошо, что этого не происходит, не так ли?       Сугуру с чистой совестью и грязной внутренней стороной брюк, безвозвратно испорченных, возвращается в свою тесную квартирку и запирается в ней на неделю. У обычных омег блокаторы такой силы сбивают течку, но у него только смягчают последствия, точно местное обезболивающее, а не лошадиная доза снотворного, и помогают ему держаться в сознании большую часть времени.       Как только он устраивается в гнезде и привязывает себя к кровати, слизь начинает лить из его задницы, ничем не сдерживаемая, а клыки достигают максимального размера, и его рот перестает закрываться, чтобы не причинить ему вред. Сугуру дышит тяжело и мокро, как собака, смотря в потолок и в полной мере испытывая позывы тела. Схвати кого-нибудь. Уничтожь. Сожги. Плюсы, однако, все ещё имеются, несмотря на то, что их трудно рассмотреть в горе трупов, о которых мечтает его омега. После того, как все закончится, он имеет полное право подойти в медпункт, привязанный к его учебному заведению, и попросить справку, включающую в себя три недели больничного (неделю до эструса, неделю на него, неделю на отходняк). И снова выдохнуть, пока не истекут три месяца.       Однако на этот раз… все хуже. Из-за эффекта неожиданности он не успевает подготовиться, поэтому в холодильнике — шаром покати, его единственные родственники находятся далеко, в деревне, из которой приехал Сугуру, на окраине Киото, а такую тайну другим людям он доверить еще не готов, поэтому только цепляется узловатыми пальцами за жгуты, умело обвязанные вокруг запястий, и терпит до конца, делая размеренные выдохи-вдохи в попытке не уйти в себя.       Это — самая тяжелая борьба, потому что с самим собой.       Это — наказание за то, что не выставляет себя напоказ и не провоцирует альф, соответствующих требованию внутреннего зверя, его омеги.       Высших альф, соответственно, больше, чем высших омег. Это всегда было так: за омегу боролись три и более альфы, чтобы соблюдалась конкуренция и чтобы он, омега, выбирал наиболее правильный вариант. Нет борьбы — отменяется статус высшей омеги, способной приказывать другим, способной захватывать земли и моря, что приводит к их вырождению. Вероятно, это результат многовековой дискриминации, думает Сугуру, пока разрывает на части свою подушку, и пух разлетается по его спальне.       Все тело ломает. Четко очерченные зубы режутся, и весь его рот в крови. Он отчаянно хочет вцепиться во что-то зубами, и вначале это посторонние предметы, а потом — его руки, потому что боль ненадолго отрезвляет. Он не собирается трахаться, потому что не с кем. Все, что он хочет, это почувствовать запах крови, желательно чужой, и убить кого-нибудь, насладившись собственной силой и властью.       Именно поэтому Сугуру считает, что ему место в тесной-тесной клетке. Именно поэтому он не сходит с таблеток, постоянно увеличивая дозировку.       Он, конечно, догадывается, что клетка есть — его собственные ребра, которые иногда, но удерживают дикую омегу в тисках, не позволяя бросаться на первую попавшуюся жертву.       В последнее время статус высшего второго пола считается отягчающим обстоятельством при рассмотрении преступлений. Все настолько плохо, что больше и быть не может.       Однако через неделю Сугуру неизменно приходит в себя. Он стонет, освобождая руки, которые покрывают продолговатые следы от веревок и глубокие от его собственных клыков. Месиво кровавое. На этом последствия не заканчиваются, ведь он подходит к зеркалу и видит себя совершенно другого. Волосы, давно не мытые, стали совсем сухими от высохшего пота и напоминают гнездо только-только начавшего гнездоваться омеги. Кожа натянулась на костях, а живот прилип к позвоночнику. Все, что он чувствует, это тошнота. И жажда. Он обезвожен. Голодание также не пошло на пользу, и теперь придется выходить из него посредством легких кашиц.       Все его лицо — сплошная тоска. Серо-зеленое, осунувшееся, с полупрозрачной кожей и глубокими мешками под поблекшими глазами.       Сугуру заваливается в кровать обратно, хотя его гнездо смято и разворочено, подушка напоминает собой жертву насильника-каннибала, а он себе — самое несчастное существо на свете.       Он возвращается в универ ровно через неделю. Потрепанный, помятый и, конечно, злой, невероятно злой. Сцепляется с каким-то парнем по дороге и рычит на него, ругается с одногруппником, который сел слишком близко (через целый проем) и приходит в излюбленную раздевалку не в настроении, чем вынуждает всех рядом ходить по стеночке. Баскетбол — своего рода вдох, он сбрасывает напряжение. У Сугуру сильное тело и сильные удары, поэтому нередко парни из противоположной команды уходят с синяками от запущенных в них мячей.       Но одно дело — соперники, и другое — свои.       Сугуру ждет сюрприз, когда он заходит в раздевалку. Он заваливается, хлопая дверью, и из его груди все еще можно услышать рычание — как громыхание на небосводе. Его волосы, распущенные и растрепанные, струятся по широким плечам, с каждым широким шагом агрессивно поднимающиеся и падающие обратно. Наверное, черты его лица исказились злобой настолько, что взгляды всех находящихся в комнате людей сразу направляются на него.       И они ничего доброго не предвещают.       — Все в порядке? — настороженно спрашивает он, несмотря на то, что выходит больше зло, чем настороженно, и бросает взгляд на командира, Сукуну (это неправильно, абсолютно неправильно, потому что не может обычный альфа, с которым он даже не повязан, помыкать им).       Сукуна с широко расставленными ногами, в поистине доминирующей позе закуривает, не боясь никому помешать, и качает головой. Часть парней медленно вытекает, предвещая скандал. Часть остается, чтобы узнать, кто одержит победу на этот раз. Краем глаза Сугуру замечает Годжо, прислонившегося к стене в закрытой позе, со скрещенными сильными руками на груди, из-за чего его мышцы под толстой загорелой кожей выделяются особенно явно. Незаметно Сугуру сглатывает. Годжо в белой футболке, плотно прилегающей к телу (он, очевидно, очень доволен собой из-за этого), и в широких штанах, немного свисающих на бедрах. Красив, сволочь, и сам это знает. Он, замечая взгляд Сугуру, обнадеживающе подмигивает из-под нависшей челки и растягивает рот в белозубой острой улыбке.       Сугуру тут же отворачивается. Перед ним, совсем рядом, Сукуна собственной персоной. Подошел, пока Сугуру плавал в своих мокрых фантазиях. Он сам немного ниже, где-то на полголовы, но коренастый. Старше всех других членов команды, и эта зрелость свою роль играет (омега уважительно склоняет голову, пока зрелый альфа не оступится). Он затягивается сигаретой и выдыхает совсем рядом, из-за чего дым попадает Сугуру в глаза. Это для омеги в его груди, слегка успокоившейся, но жуть какой агрессивной омеги, как красная тряпка. Крылья его носа начинают раздуваться, как паруса корабля. Несколько морщинок проявляются на его лице, выражая недовольство.       — Есть одна проблема, — наконец говорит Сукуна.       — Какая же?       Обычно Сугуру — расслабленная поза и мягкий голос, он относится к тому типажу, который вечно сохраняет холодный разум, но сейчас он сходит с ума. Голос едва заметно, но срывается, становясь выше на две-три октавы.       Наверное, никто это не замечает или не воспринимает всерьез.       Сукуна говорит:       — Ты заебал, Гето.       Сукуна говорит:       — Почему ты не можешь срывать злость на какой-нибудь омеге?       Сукуна говорит:       — Мы решили тебя отстранить от игры, пока не приведешь себя в порядок.       Гето сжимает зубы, его клыки снова начинают прорезаться. Единственная проблема, которую он замечает, это забывший свое место альфа. Собственно, Сукуна прав — он социально опасен. Он бы воспринял слова Сукуны нормально, если бы тот не принял доминирующую позу, если бы от него слегка не пахло омегой, его собственной и довольной, и удовлетворением (наверное, зажались где-то в кабинке туалета), и если бы тот не подчеркивал слова рычанием.       Сугуру делает вдох.       Перед его глазами — линия океана. Под его пальцами — мокрый песок.       Сугуру выдыхает и кидается на Сукуну, поваливая его на пол. От неожиданности тот упускает момент и тяжело приземляется на спину, шипя от боли. Он не собирался провоцировать драку, но вот они здесь, и перед его глазами зажигаются яркие-яркие звезды. Окурок вылетает из его разжавшихся пальцев, и кто-то наступает на него ногой, предотвращая катастрофу.       В каком-то смысле они уже облажались, потому что рот Сугуру — волчий оскал, и под его руками кости Сукуны, без пяти минут обглоданные кости, которые он пережимает до хруста. Тот только тяжело дышит, и Сугуру седлает его грудь, сжимая сильными бедрами, чтобы окончательно перекрыть доступ к кислороду, а его руки упираются в плечи Сукуны. Из груди доносится рокочущее рычание. Сукуна с кучей пробегающих мошек перед глазами размахивается, царапает пол коротко подстриженными ногтями, целится вслепую и промахивается, но через мгновение все же берет себя в руки и опрокидывает Сугуру на спину.       Они катаются так некоторое время, собирая пыль и возгласы наблюдающих со всех сторон. Гето глухо стонет каждый раз, когда его спина целуется с полом, но боль отходит даже не на второй, а на какой-то десятый план, а сам он полностью поглощен ожиданием победы с кровавым послевкусием. Пожалуй, до того момента, как Сукуна прижимает его лицом вниз, садясь на бедра, и хватает за шею в попытке придушить немного, как котенка, зажимая ее сзади.       (Шея — самое нежное место у омеги, там находится спаривающаяся железа, и это очень-очень опасно).       Сугуру обмякает. В его ушах шумит вода, завывая, а Сукуна, сидящий сверху на нем, чертыхается и зажимает пальцами ноздри, из которых беспрерывно течет красная-красная кровь (сломал все-таки). Он, очевидно, решает, что бой закончен, и совершает ошибку, когда убирает свои гадкие пальцы с места, где ему быть не позволено. Сугуру снова бросается на него, на этот раз не жалея сил. Перед глазами — поволока. В нос забивается такой желанный аромат с привкусом железа, и он — не его. Все продолжается до тех пор, пока его за грудь не обхватывают сильные руки и не оттягивают от Сукуны, полностью пораженного и обмякшего. Он, конечно, не знал, что эта схватка не на жизнь, а на смерть, схватка — борьба за спаривание, борьба за суку, которую можно развести и трахнуть, и поэтому отнесся слишком несерьезно к драке.       Сугуру готов его разорвать.       Однако ему мешают двигаться сильные руки, которые пережимают выходы к отступлению, а он сам едва-едва не скулит от досады, что шалость не удалась. Его ноги беспомощно сотрясаются в воздухе. Жертву оттаскивают другие наблюдатели, а ему на ухо доносится легкий, успокаивающий рокот подмазывающегося альфы. Так поют для омег во время течки, когда они беспокоятся. Так Сугуру никогда не пели.       Он расслабляется, но висит в чужих руках до тех пор, пока воронка перед глазами не отступает. Злость все еще клокочет в его груди, в самой середине, чуть слева, но омега немного наедается. Сугуру выдыхает и медленно сползает на пол, чужие руки позволяют проделать маневр, переставая так сильно сжимать. Вместе с глотком свежего воздуха приходит осознание. Его могут исключить не только из команды, но из универа после такой драки. Весь пол — в кровавых разводах, а его руки — расцветшие ликорисы. Кровоподтек то здесь, то там.       Могли оттянуть раньше или дать добить до конца, размышляет Сугуру и только после этого недовольно оглядывается через плечо, путаясь в распущенных волосах, чтобы столкнуться с превеселым Сатору.       Тот улыбается до самых ушей, скалясь. Очевидно, представление его позабавило.       — Удар у тебя супер, Сугуру, — отмечает он.       — Спасибо, что ли?       Вырывается еще «долбоеб», «имбецил» и прочее, но одной драки достаточно на сегодня. Наверное, Сатору читает это по его взгляду, потому что закатывает глаза и присаживается рядом, прямо в лужу крови, натекшей из разбитого носа командира их команды, и вот они сидят как в постапокалипсисе последние выжившие на земле люди.       Сугуру неожиданно вспоминает.       Годжо — тоже высший, но альфа. Он рассказал об этом ему невзначай, чтобы объяснить свой непомерный аппетит, когда они вместе обедали после тренировки в первые дни знакомства. Сильное тело, рост, который остановится только после того, как будет превышать шесть футов, завидная мышечная масса — все это требует подпитки. Он, конечно, не заметил, каким красным стал Сугуру после этого. Ответного признания не последовало. Они больше никогда не поднимали эту тему, чтобы оказаться здесь, в раздевалке.       Его не сбивают с толку взбесившиеся феромоны, от которых вырвало уже несколько человек и от которых Сукуна вырубился, и он слишком осведомлённо ухмыляется. На миг, всего на миг Сугуру кажется, что Годжо догадался, но потом он вспоминает, что блондинистая голова абсолютно пустая, и расслабляется немного.       — Давно ты так? — спрашивает Сатору, пристально рассматривая его.       И его глаза такие, такие голубые. Тот самый горизонт, линия океана.       — Больше месяца? — зачарованный, говорит Сугуру.       — Скажи, Сугуру… ты не хочешь мне кое-что рассказать?       У Сугуру перехватывает дыхание. Омега в его груди встает на дыбы, как и волосы на руках, пока он выискивает ответ в совсем затуманенном мозге.       Здесь есть один немаловажный факт: его привлекает Сатору чуть больше, чем друг, в каком-то физическом плане, потому что он большой и может накрыть его, как зимнее одеяло. Не тот случай, когда хочется признаться, потому что это терпимо. Нравится, и все. Они все равно мало взаимодействуют вне тренировки, и у Годжо эго непомерных размеров, чтобы ещё один человек признавался ему в том, насколько он хорош.       Но сейчас его внутренний омега жадно царапает его ребра, из-за чего Сугуру сгибается пополам и сквозь зубы стонет:       — Нет?       Голубые глаза внимательно наблюдают за ним. Широкая ладонь приземляется на спину, пытаясь привести его в чувства; маленькая поддержка, которой никогда не хватает, чтобы насытиться, от которой хочется есть лишь больше. Но потом Сатору говорит, и все вокруг внезапно кажется невероятно бессмысленным и пустым:       — Я имею в виду то, что ты — высший альфа.       Выдох. Он был так близок к цели, но оступился. На лице Сугуру выступает натянутая улыбка, потому что Сатору, приятель, который знаком с ним достаточно долго, чтобы делать выводы, конечно, не думает, что он — омега.       Никто никогда так не думает.       — Я бы так не сказал, — честно говорит Сугуру.       — Вообще ты маловат для альфы-доминанта, — заключает Сатору, пробегая по его телу глазами. Он, очевидно, хвалится собственной мышечной массой и исполинским ростом. Что ж, спорить не с чем, но он не единичный представитель: Сугуру видел в стенах университета как минимум трех альф наподобие, и одного из них даже знает лично. — Но твоя агрессия… выходит за край. Есть и другой вариант, раз этот ты отметаешь. Ты проводишь гон в одиночестве?       Он успевает наклониться ближе к уху, и его дыхание касается мочки, там, где серёжка в течение дня немного растерла кожу, и от его горячего дыхания хочется зарычать. Он делает немыслимое: заправляет выбившуюся темную прядь Сугуру обратно за ухо, нарушая условные границы дозволенного (это бессмысленно, его поваляли по полу, и этот бардак исправит только шампунь и расчёска, ни в коем случае не длинные толстые пальцы).       По шее Сугуру стекает холодный пот. Он тяжело сглатывает и снова использует технику дыхания, которую ему посоветовали при выписке блокаторов. И на этот раз, слава господу, получается.       — Да? — получается неловко.       — Это плохо, — говорит Годжо, растягивая слова, и отклоняется на приличное расстояние. — Я сам пользуюсь услугами. Так что… если будет интересно…              Чуть позже он выходит из раздевалки, и его широкая спина все дальше-дальше, а в руках Сугуру — ламинированная карточка с номером телефона какого-то врача. Шаман, написано там. Он не берет это во внимание и оставляет карточку в кармане, пока пришедшая подмога выводит его в медпункт, где уже лежит очнувшийся Сукуна, пострадавший, но живой.       Наверное, ненадолго, если сохранит этот запал.       Наверное, ненадолго, если будет претендовать на чужое.              

***

             Несколько первых попавшихся сайтов утверждают, что «Шаман» — не человек, а целая компания. Причем уважаемая в высших кругах, в которых не редко водятся люди с достатком. Оно не мудрено и обусловлено: такие, как Сугуру, из-за задатков занимают места самые высокопоставленные, деньги льются рекой в их руки, и если уж компания действительно помогает, неудивительно, что они действуют за пределами Японии. Несколько точек есть в Штатах и в Китае, в местах, где представители лучшего набора генов могут позволить себе оплатить услугу, потому что она обходится в немалую такую копеечку.       Сугуру, развалившийся в своем гнезде вместе с ноутбуком, закатывает глаза. Цена не имеет значения. У него вполне есть некоторые накопления, которых хватит на одну течку, а там — как пойдет. Если поможет, то он будет работать только для того, чтобы оплатить услуги этих самых волшебников. Сейчас для него главное — убедиться, что «Шаман» существует или по крайней мере существовал. Как бы Токио ни действовал на него, Сугуру все еще выходец из богом забытого места, поэтому ему незнакомо это название. В своей деревне он был единственным доминантом, когда в Токио их хренова куча.       Ленивыми движениями он листает вкладки, убеждаясь, что отзывы самые убедительные, рейтинг — четыре и восемь. «Помощь вымирающему виду, специализация на доминантах» — гласят хэштеги на сайтах. Номер, указанный на карточке, подтверждается, и Сугуру облегченно выдыхает.       Не то чтобы он ждал, что Годжо его обманет, но омега внутри во всем сомневается. Он укладывается на спину, переминая карточку в пальцах, и изредка вдыхает оставшийся на ней мускусный запах. Его отстранили от занятий. Пока что. Вернуться обратно можно через врача, и врач, к которому Сугуру отправился, сказал, что подавители его больше не вытягивают. Дозировка была убойная, от такой случаются гормональные перебои, а ему — хоть бы хны. Течка проходит относительно спокойно. Конечно, для доминанта.       Сугуру долго не раздумывает. От его решения зависит здоровье окружающих людей, потому что нос Сукуны окончательно и бесповоротно искривлен, а сам он в последнее время осторожно косится в его сторону и избегает, не принимая извинения (потому что как только Сугуру открывает рот, Сукуна исчезает).       Номер набирается сам собой подрагивающими руками. Женский голос говорит:       — «Шаман» на связи.       Он же волшебник.       Он же маг.       У них много названий, и все они — не самое обнадеживающее сочетание.       Сугуру пересиливает себя и все-таки отвечает, когда тишина становится неприличной:       — Мне нужна помощь.       — Записываю. Высший альфа?       — Омега, — говорит он и скорее чувствует, чем слышит, как вытягивается лицо собеседника. — В последнее время у меня проблемы с феромонами. Кидаюсь на всех подряд. Недавно чуть не убил альфу, который задел меня. Запах невыносимый, говорят. Я учусь в университете, в Тайто, и меня отстранили от занятий.       Голос снова становится деловитым, и собеседница отвечает:       — Подавители принимаете?       — Да.       Следом — звук нажатия клавиш, и каждый такой звук маленьким молоточком бьет по сердцу Сугуру, который начинает в нетерпении ерзать в своей кровати.       — Течку проводите с кем-то?       — Не нашелся еще человек, который мог бы… — начинает Сугуру и замирает.       Пауза затягивается, чтобы смениться долгой-долгой лекцией на необходимую тему.       — Вероятно, омега хочет, чтобы вы сразились с подходящим альфой. Она отталкивает всех кандидатов, когда они проигрывают в драке. Вырубает их, бьется до первой крови. Такие бойни ее и возбуждают, и успокаивают. Необходимо, чтобы вас победили и победили честно, чтобы омега поверила и сдалась. Возможно ли такое?       Сугуру представляет свое тело, нагроможденное мышцами, высокое и стройное. Его вечно путают с альфами. Он недавно завалил парня старше и опытнее. Он силен и силен даже слишком. Обычный альфа ему не подойдет, потому что он и сам может защитить себя. Он заключает с уверенностью в голосе:       — Не думаю.       Но они говорят еще какое-то время. Идея такова: омегу можно обмануть. Она отчаянно жаждет, чтобы ее повалили навзничь, но с врожденными физическими данными Сугуру это маловероятно. Необходима ситуация, пусть и экспериментальная.       Итак, ему нужно отказаться от подавителей, вследствие чего он станет не просто опасным, а смертельно. Печальная улыбка трогает губы Сугуру, когда он думает об этом. Омегу ничего не должно сдерживать, когда ее захватят. Она должна быть сильна и здорова, на пределе своих возможностей, чтобы столкнуться с альфой, который повалит ее.       Существует ли такой?       «Шаман» утверждает, что да. Сугуру просто недооценивает других доминантов, так как слишком уверен в себе из-за количества успешных схваток.              Итак, остается ждать.       До следующей течки — целых два месяца, а Сугуру уже отчаянно хочет вцепиться зубами в кого-нибудь.       И держать, держать, прорезая зубами глотку, до последнего вздоха…       Все так.       Он определенно не в порядке.       

***

             Следующая течка должна начаться в сентябре. Сугуру отсылает этот факт вместе со своей страховкой, медицинскими заключениями и предпочтениями в «сильном» поле на почту компании. Пол, конечно, не сильный, если описывать всю ситуацию, но куда уж там до собственных сравнений, когда голова от избытка гормонов ничего не соображает. Сугуру, честное слово, пытается себя занять чем-нибудь. На игру он не ходит, как и на пары, так как все еще отстранен. Было бы, конечно, глупостью заявиться в учебное заведение, когда блокаторы убраны далеко-далеко, и его запах, ничем не скрытый, вынуждает ноги особенно впечатлительных подгибаться, когда он проходит мимо. Переезжать обратно к семье что-то не позволяет, и это что-то, видимо, омега, который решает, что в Токио выбор среди членов, которые можно откусить, побольше будет.       Сугуру исполняет все требования. Он подписывает соглашение, вносит предоплату за услугу, лицом к лицу встречается с довольно молодым консультантом в лице девушки-беты и уточняет детали. На его плечах — ряд обязанностей. Это то, что должно отрезвлять и отвлекать от мыслей об убийстве, которые следуют за ним по пятам, где бы он ни находился.       Во-первых, он отъедается, потому что в следующую течку, наиболее сильную и продолжительную, чем когда-либо, наверняка потеряет несколько фунтов. Его еда — сплошной протеин. Он ест то, что едят спортсмены в тяжелом весе, ест много, и, наверное, повезло, что он был в хорошей форме до этого, потому что иначе он бы начал походить на жертву компульсивного переедания и очень скоро перестал бы помещаться в дверном проеме не только из-за резкого скачка роста.       Во-вторых, он постоянно тренирует свое тело, задействуя все мышцы. Бегать приходится часто, каждый вечер, и он наворачивает круги по стадиону около своей квартиры, расположенной на благо достаточно далеко от Тайто и его знакомых, и каждый раз бьет собственные рекорды.       Его тело становится здоровым и сильным. Он расширяется на глазах, и, конечно, это влияет на людей, некоторые из которых смотрят на него с испугом или обоснованной настороженностью, некоторые — с томным выражением из-под ресниц.       На его телефон изредка поступают звонки от приятелей по команде, но он, разумеется, игнорирует, потому что знает, что уделить им внимание сейчас, — значит, броситься на первого попавшегося альфу и сломать всю систему длиной в два месяца. Те тоже имеют понимание и ни разу его не навещают. Сугуру откладывает все дела на потом, запихивает свое любопытство подальше, ни у кого не спрашивает о том, что происходит в университете, в команде и в период подготовки смотрит телесериалы, занимается йогой, чтобы немного расслабиться, и иногда пускает слюни на мужские тела, провоцирующие его с экрана.       Геолокация приходит на его телефон, когда он стоит в универмаге, выбирая между сельдереем и баклажанами на ужин (работа сейчас — не вариант, и поэтому приходится экономить, ведь он все еще разорен этим навязанным ему планом). Он хмурится, и между его тонкими бровями проскальзывает щель, потому что место, где он должен свить гнездо, находится в отдалении от Токио, на мелких островах. Они безымянны и в интернете о них ни слова, только мелкая-мелкая точка на гугл-карте, поэтому Сугуру обоснованно волнуется и начинает звонить в «Шаман», не отходя от прилавка.       Секо — та самая девушка-бета — незамедлительно отвечает:       — Что случилось, Гето? Беспокоит что-то?       Он отрицательно мотает головой и лишь через секунду понимает, что девушка не может этого увидеть. Они успели перейти на «ты», но мысли друг друга читать не могут, поэтому он взволнованно вопрошает:       — Нет, никаких симптомов. Просто я не понимаю, куда должен ехать. Это место вообще существует?       В его душе уже посеяно маленькое семечко сомнений, которому не позволяют прорастать только убедительные отзывы и второй экземпляр соглашения, заверенный нотариально, в котором говорится, что он не имеет ничего против того, чтобы на него претендовали, что в него могут проникать в период эструса и использовать его тело в сексуальном плане, завязывать его, покусывать, но не кусать всерьёз, пусть даже в оздоровительных целях, и так далее, так далее.       — Ох, — выдыхает она. — Ты, наверное, не слышал, как проходит встреча доминантов?       Сугуру потирает мочку уха, как делает в особенно стрессовые моменты, задумываясь об этом. Высших представителей второго пола отличает от обычных наличие звериной сущности, запертой в теле и проявляющейся за счет инстинктов, туманящих голову. Что может произойти, если два таких существа столкнутся?       Слагают легенды. На горе Олимп гремит гроза, потому что альфа-доминант решает заявить права на высшего омегу, и каждый всполох грома — одна его попытка. Он кружит над своей целью, словно стервятник, и, когда одерживает победу или сдается, гром перестает греметь.       В гладиаторы брали только таких альф. Против них выпускали омег, потому что это интереснее и зрелищнее.       Нередки были победы вторых, стоит признаться.       — Нет? — неуверенно отвечает Сугуру, не желая полагаться только на сказания из учебника начальной школы. — Как это происходит?       Он все-таки берет сельдерей и медленно-медленно тянется к выходу, несмотря на то, как сильно его раздражают бесконечные очереди. Отсутствие блокаторов вынуждает его нервничать на постоянной основе. В нос забиваются неприятные запахи, ему оказывают неприлично много внимания, видимо, на подсознательном уровне чувствуя, что перед ним стоит преклониться и пасть ниц, чтобы не попрощаться с жизнью. Это создает комичные ситуации, и по этой причине он плотнее закутывается в толстую ткань кофты, сливаясь с другими посетителями. В последнее время его морозит — этакое предупреждение в преддверии течки.       — Проводили несколько экспериментов в 1930-е годы, пока не запретили. В тесном помещении запирали одного высшего омегу и обычного альфу, одного высшего альфу и обычного омегу, двух высших — в общем, разные варианты. Так вот, если альфа не нравился омеге, тот его убивал. Голыми руками. Впивался зубами в глотку и разрывал на части. Это касалось любого человека, который попадал в его поле зрения. Именно поэтому… стоит ограничить любой контакт с обществом, Гето, раз ты так долго контролировал себя. Чтобы не столкнуться с последствиями.       Сугуру сглатывает. На миг в его разуме всплывает картинка реализованной мечты, где он все-таки выходит за грань и бросается на тех, чьи запахи так раздражают.       Иногда ему снится Сукуна, разорванный дикими собаками (конечно, он знает, что дело вовсе не в собаках). Иногда — Сатору, отбивающийся от той же стаи. Ему снятся и другие альфы, иногда знакомые, иногда нет. Почти всегда он настигает жертв и квитается с ними по-животному грубо, не скупясь на разрывы мышечных тканей. Кишки разбросаны повсюду. Земля пропитана кровью. Глазное яблоко с голубой радужкой лежит где-то неподалеку, глядя на него; белые волосы, точно сорванные с куклы Барби, остаются в его пальцах, плотно сжатых.       Волосы, окрашенные в розовый, забиваются в сливе ванной, в которую он складывает тела. Рука с витиеватыми черными татуировками свободно располагается рядом, оторванная от основной части.       Сугуру понятия не имеет, откуда у него такие мысли, достойные кинговских бестселлеров. Его это пугает, и он нередко не смыкает глаз по ночам, пока образы не перестанут мелькать перед ними.       — Все так плохо? — безжизненно спрашивает он, ускоряя шаг в попытке убраться из места, наполненного людьми, потому что холодный пот снова начинает течь по его позвоночнику, и это одно из предупреждений — предварительный нагрев тела. У него наверняка высокая температура, Сугуру уверен. До начала течки — три дня.       Скоро все закончится.       Скоро все пройдет.       Его либо завоюют, либо он сядет за убийство с особой жестокостью. Про альфу, которого выбрали для него, ему во всяком случае не рассказывают, хотя врачи, прикрепленные к клинике, проводили осмотр и видели его сильное тело, такое большое и великое.       У Сугуру в роду высшей омегой была только прабабка, поэтому он не знает, в порядке ли вещей иметь такое тело омеге.       — Да, все под контролем. Будь уверен. Скоро все закончится, — слабо успокаивает его Секо, но, конечно, какова попытка, таков и результат.       Сугуру нихрена не успокаивается. Он сбрасывает звонок и выдыхает. Семечко сомнений в его груди подпитывается этим разговором, и напоследок остается чисто животный страх за чужую жизнь, которую он может забрать так легко, голыми руками, окрепшими от интенсивных тренировок.       Сугуру ненавидит себя.       Повезло, что только иногда, в преддверии течки, когда поток его мыслей не поддается никакому направлению, никакой логической цепочке. Они просто есть — в его черепушке, в его голове, и они заставляют содрогаться в волнении не только его, но и животное внутри, которое скалит зубы, не скованное ничем.              

***

             Островок действительно находится. Посреди Тихого океана, совсем небольшой — если постараться, можно обойти за сутки. Но у Сугуру до начала конца полдня, и остров его не заботит. Его Секо высаживает на берегу, не выходя из личного вертолета (приличная сумма, внесенная за неделю раздрая, видимо, стоила того), и спрашивает, все ли в порядке.       Это не так. Что-то находится под его кожей и сдавливает горло за неимением лучшего варианта. Сугуру не уверен, что омега внутри него, опирающаяся на запахи, чувствует двух бет — Секо и пилота, — почти невидимых для существ вроде него, и только это понимание его успокаивает. Он кивает и ловит сумку со своими вещами, пока Секо, нахмуренная, не исчезает в небе, напоследок развевая его распущенные волосы, бьющиеся о его лицо, немного отрезвляя.       От них разит не меньше, чем от самого Сугуру.       Он почти сразу, стоит темной точке пропасть из поля зрения, тянется к низу футболки и стягивает её через голову. Ему нестерпимо жарко. Горит изнутри так, точно под кожей растекается лава, и Сугуру разворачивается, чтобы пройтись к единственному домику на вершине холма, останавливая себя от прыжка в соленый, наверняка ледяной океан. Он обещает себе, что это последний раз, когда он отказывает себе в желаемом. В конце концов цепь снята, и омега бушует внутри него и не терпит отказов.       Секо — его личный помощник, приставленный к нему на время первой течки. В главном японском секторе компании, расположенном на окраине Токио, была целая толпа хорошо обученных бет. И в то же время целая толпа доминантов.       Те самые лица, которые можно увидеть на обложке «Форбса». Статные и высокие, здоровые — больше Сугуру — и сопровождающие его голодными взглядами. В «Шамане» нет работников, помимо медперсонала и незначительных сошек. Есть только нанятые омеги и альфы, которым тоже некуда деваться от переполняющих кровь гормонов. Под протекторатом «Шамана» безопасно. За ними наблюдают. Их гоны и течки синхронизируются с партнером, если тот постоянен.       Сугуру — новичок, и только по этой причине его все еще не позвали помочь провести гон какой-нибудь альфе. Или какому-нибудь. Впрочем, все добровольно. Он может отказаться, но без сотрудничества будет вносить суммы, по размерам достигающие его ярости и желания. Именно из-за этих сумм «Шаман» может себе это позволить.       Тесный домик, в котором могут поместиться только два человека. На целом островке, не населенном никем.       Сугуру широко раскрывает дверь и осматривает свою обитель на следующие две недели. Может, больше. Может, меньше. Чистые подушки, разбросанные по мягкому полу, чистые одеяла, до этого не использованные, чтобы, не дай бог, не спровоцировать разъяренного омегу и не рассердить его. Сугуру хмыкает. Вид его впечатляет. Он опускается на колени и, полагаясь на инстинкты, заметно обострившиеся, складывает подушки и одеяла в какой-то только ему знакомой комбинации, достаточно удобной, чтобы лечь.       У него, стоит признать, никогда не было такого удобного гнезда, потому что, как только он укладывается на спину, его глаза, словно по волшебству, слипаются, а он сам сворачивается в три погибели, невероятно уставший за последние месяцы неусыпных инстинктов. Собственно, волноваться не о чем. Возле его гнезда располагается холодильник с продуктами, изготовленными специально для течки (кто-то, очевидно, обогатился на этом: легко усваиваемые батончики, соки, засоленное мясо), вокруг — тишина, и только птицы в небе успокаивают его пением, а сам Сугуру, невероятно сильный из-за частых тренировок и непрерывного правильного питания, чувствует себя в безопасности, потому что он, безусловно, защитить сам себя способен.       С этой мыслью его глаза закрываются, темные ресницы касаются щек, бросая на них тени.       Сугуру засыпает.       Когда он приходит в себя, солнце не прорывается сквозь редкие щели, но его тело сгорает в агонии. Он отбрасывает от себя одеяла, пытаясь охладиться, и тянется к сумке, брошенной на пороге, чтобы открыть бутылку с водой и начать лакать ее. Его кожа неприятно сухая. Несмотря на отсутствие раздражителей, он злой, невероятно злой.       Сугуру прислоняет к своему рту бутылку, высасывая ее досуха, и только после этого замечает, что горлышко не пролазит в рот, потому что выросшие до предела клыки мешают, и приличная доля воды скатывается по его груди, мигом нагреваясь.       Осознание приходит прежде, чем он успевает рациональной частью своего мозга подумать о том, что он не должен находиться один на этом острове, и оно идет от его органов чувств, как никогда обостренных. Сугуру бросает пустую бутылку рядом. Этот шорох. Он заправляет за ухо прядь волос, все еще распущенных, чтобы понять: он здесь далеко не одинок. Потом он вдыхает соленый воздух, пытаясь успокоиться, и понимает, что незаметно, тонкой струей, но в ноздри забивается тяжелый мускусный запах…       Впервые Сугуру становится страшно. Этот аромат… Он еще раз втягивает поглубже воздух, набирая полную грудь, чтобы прочувствовать его силу. Тяжелый, как озон после дождя. Как сера — аромат ярости. Его обладатель, очевидно, напряжен, но заинтересован — мягкие нотки тоже имеют место быть, — однако Сугуру не собирается разбирать его на составляющие.       До него внезапно доходит, что он посреди океана, на островке, то есть хрен знает где, что он лежит, мокрый от пота и слизи, абсолютно подготовленный к тому, чтобы на него напали. С сожалением он поднимается из гнезда и покидает уютное местечко — посторонний запах не близко, — выходит, чтобы втянуть этот воздух заново…       А потом всматривается в линию горизонта, имея преимущества в виде возвышающегося над остальной островной частью холма, и сквозь черные силуэты деревьев видит на берегу это. Как китайская стена — размазанный на фоне силуэт, широкая спина. Позу разглядеть сложно, но Сугуру решает, что мужчина, определенно мужчина, большой мужчина, сидит со скрещенными ногами прямо на песке, лицом к воде, опираясь подбородком на колено, скучающий, и именно он — эпицентр тягучего аромата.       Он сидит неподвижно, точно изваяние, памятник, пока Сугуру его рассматривает издалека, и через миг, стоит Сугуру действительно испугаться, а смазке хлынуть по его ногам, по широким плечам, окропленным лунным светом, проходит дрожь, и он резко оборачивается.       У него светятся глаза. Наверняка широко распахнутые. Его ноздри наверняка раздуваются, потому что Сугуру уверен, что он тоже чувствует этот запах, и омега внутри впервые ему изменяет, внезапно смутившись или испугавшись, потому что Сугуру разворачивается и начинает бежать. Непонятно куда. Он проносится мимо деревьев, несмотря на то, как остро они его царапают, бежит без остановки, потому что тренировался, и все равно тяжело дышит, как собака, не закрывая рта, потому что клыки болят и не втягиваются.       Он чувствует себя трусом, потому что впервые сомневается в этом плане. Его должны были предупредить, сказать, что есть запасной вариант, что он может дать какой-нибудь знак, и процесс спаривания остановится, на него никто не будет претендовать.       Однако цепочка запущена. Где-то далеко падает одна костяшка от домино, в самом начале, и роняет за собой все остальное.       Сугуру не перестает бежать. У него горят легкие и горло, его лицо измазано собственной кровью, вытекающей из царапин, несколько прядей волос зацепились за ветки и остались там, а его босые ноги без перерыва напарываются на камни, из-за чего он шипит, но не расслабляется. Единственная боль, которую он осознает, это боль поражения, потому что, правда, он так долго мечтал о схватке с достойным, чтобы теперь избегать его?       Сугуру фыркает и останавливается. Это действительно так. Он не может все бросить и переплыть океан, не может выкрикнуть стоп-слово, но может сражаться. В конце концов что-нибудь обязательно произойдет, и альфа догонит его — этот запах приближается — и схватит его без боя, а Сугуру останется только горевать об упущенных возможностях.       В его мозгу, затуманенном, без перерыва крутятся шестеренки, пока он разглядывает местность в поисках оружия, и оно действительно находится в виде остроконечной ветки, отломившейся, видимо, во время сильного ветра от дерева. Сугуру наклоняется, поднимая ее с земли, и замирает вот так: в презентующей позе, давая обзор на свой крупный зад, когда тяжелые быстрые шаги достигают его ушей и замедляются.       Их обладатель тоже тяжело дышит. Из его груди доносится предупреждающее рычание — попытка в знакомство.       Сугуру сжимает в руке палку и резко разворачивается. В его планах было тотчас же кинуться на мужчину, но эта загорелая грудь, эти белые волосы и светящиеся похотью и интересом голубые глаза, которые наконец видно, вынуждают его остановиться. За два месяца кое-что поменялось: у него не было настолько упругих мышц, не было такой толстой шеи, он был намного худее, намного тоньше в целом.       — Ты… — выдыхает Сугуру.       Годжо Сатору, тяжело дышащий, выпрямляется, показывая себя во всей красе, наполовину голый, только в темных тренировочных штанах, и сладостно кивает.       Они познакомились два года назад, когда Сугуру зачислили в команду. Они вместе играли в баскетбол. Они были друзьями, в шутку боролись, как два непутевых альфы, ходили в местные кафешки и набивали животы, ходили в кинотеатр, обсуждали проблемы (кроме самой главной), иногда — омег, они оставались на связи, и все равно Сугуру удивляется этой встрече так, словно она не была подстроена.       Он не знал.       Он не мог знать.       Но он все еще стоит и ухмыляется своей знакомой, абсолютно клыкастой улыбкой, потому что его зубы, тоже невероятно крупные, выпирают, и он проводит по ним языком, в глазах Сугуру, наполняющихся злостью, красным-красным.       Это ли не предательство?       Кто направил его в «Шаман», кто следил за ним этими большими голубыми глазами каждый раз, когда Сугуру срывался?       — Прежде, чем ты что-то скажешь, — пытается сказать Годжо, но из его рта выходит немного невнятное грохочущее рычание, среди которого тяжело распознать слова, — я тоже не знал, что здесь будешь именно ты. И я тебе звонил. Мы переживали.       Это уже не важно.       Потому что Сугуру отбрасывает совершенно не нужную ему палку и делает прыжок в сторону альфы. Тот, собственно, избежать своей участи не пытается. Ему, разумеется, невдомек, какие именно сны видел Сугуру, он понятия не имеет, что его уже расчленили, а его кости обглодали, и он весело смеется и отходит назад. Поразительно ловкий, он не дает себя ударить, но и сам не нападает. Его глаза — тонкие щелки. Его лицо — одна сплошная красная полоса, росчерк пухлых губ, растянутых в легкомысленной, почти глупой улыбке.       Сугуру дает ему поверить в себя, а потом все-таки начинает бороться всерьез. Вмиг достигает чужого тела и опрокидывает на лопатки. Тяжелый вздох вырывается изо рта альфы, и сцена с Сукуной снова проносится перед глазами Сугуру в ожидании свежей крови. Дела обстоят не так, совершенно не так. Ему дают достойный отпор. Его тело отбрасывается в сторону, а он сам с глухим стуком врезается плечом в ствол близстоящего дерева. То ломается на две части (дело было не в ветре), но хруст принадлежит не ему, потому что перед глазами Сугуру зажигаются яркие звезды, а его рука опускается на собственное плечо, безвозвратно сломанное.       Несколько царапин от веток на его теле кровоточат. Все тело ломит. Но эта боль не сравнима с горечью первого поражения, потому что Годжо сделал всего один толчок, чтобы добиться подобного результата.       Сам Годжо внезапно появляется сзади, а его рука, достаточно широкая, чтобы обхватить лицо Сугуру целиком, впивается в его волосы, начиная тянуть вверх и назад. Точно хочет снять скальп, думает Сугуру и помогает ему, самостоятельно приподнимаясь. Холодный нос альфы прижимается к его разгоряченной коже и вдыхает застоявшийся запах пота и крови, а его вторая рука грубо обхватывает его зад, на пробу сжимая.       Никто из них не удивляется тому, что Гето приходит в себя и бьет, сильно бьет локтем наобум, попадая в цель — солнечное сплетение альфы, — отталкивая тяжелое тело, и падает прямо на него, заваливаясь назад, потому что загорелая рука упорно не желает отпускать волосы цвета воронова крыла.       Они синхронно выдыхают, и Сугуру поочередно открепляет от своей головы точно склеенные толстые пальцы. Кожа на затылке до неприятного натянута.       Его мало что может испугать, честно говоря. Он с удовольствием бросается в драки. Но в этот момент, когда он поворачивается и видит лицо с таким же, как у него, волчьим оскалом и безумием в голубых глазах, его ноги начинают подкашиваться. Омега внутри рычит, и Сугуру тоже. Этот альфа, этот мужчина… перешел все границы.       Его следует проучить, наказать.       Сугуру поднимается, поддерживая свое плечо, и отходит на несколько шагов назад. На миг он задумывается о том, что еще можно убежать, однако этого промедления достаточно, чтобы альфа поднялся с земли и с самым высокомерным видом отряхнул свои брюки, а потом начал их стягивать. Сугуру замирает, приоткрывая рот. Ткань, пропитанная кровью, песком, землей и всем остальным, что они успели собрать за время своего пребывания, падает на землю, собираясь комком, а к ужасу Сугуру перед ним предстает альфа, ничем не скрытый, и его член напряжен и огромен. Расширенные желтые глаза ведут по счастливой дорожке белых волос туда и обратно. Годжо возбужден. Его яйца налиты кровью, и Сугуру хочет по ним ударить, пока следит за переливами вен, ведущими к багрово-красной головке, с которой стекает капля смазки.       Этот урод возбуждается от боли и драки, и Сугуру… тоже. У него есть оправдание, потому что, знаете, он сука в течке, но слизь без остановки льет по его ногам, и ткань его шорт по колено становится тяжелой, липнет к задней части бедер. Налитая капля показывается из-под них и стекает по его голени, пока он смотрит прямо на альфу, а тот в свою очередь переводит взгляд со своего члена на мокрую струю и печально вздыхает.       — Столько добра пропадает, — замечает он. А потом смотрит прямо Сугуру в глаза, полностью черные, и без стыда предлагает: — Может, сдашься? Ты ведь тоже этого хочешь. Именно по этой причине я здесь.       Предупреждение первое: сотрудник компании может проникать внутрь, отбиваться и кусать в целях личной безопасности, в оздоровительных целях.       Предупреждение второе: сотрудник компании не имеет права издеваться, оставлять на теле клиента свои фекалии и совершать другие действия, которые не соответствуют моральным нормам и требованиям клиента.       Сугуру столько раз предупреждали. Это настолько сомнительно, блять, что он прижимает разодранную от ударов руку к своему лицу, а его глаза, шокированные, расширяются. В его запахе пробивается нотка страха, и в то же время омега внутри подначивает его бороться дальше, потому что ей понравилось, что нашелся кто-то, кто готов бороться до конца — до смерти или до того, как Сугуру повалят.       Он подпрыгивает в воздухе и бьет прямо по лицу самодовольного альфы. Растерзанные костяшки ноют, но попадают в цель. Тот отворачивает лицо и выдыхает, очень раздраженно, потому что никакая компетентность не остановит эго альфы, тем более — доминанта. Его щека красная-красная, ободранная, на ней уже образовался кровоподтек.       И вот он делает тяжелый шаг, а его загребущие руки тянутся к Сугуру, захватывая его. Разница велика: цель Сугуру — причинить боль и вырубить соперника, пустить ему кровь, а цель Годжо — обездвижить потерявшего ориентиры омегу и взять его сзади. Из-за этого одна его рука сжимает поврежденное плечо Сугуру, чтобы тот зашипел от боли, а другая снова находит пышную задницу (он так наел её, точно готовил себя для него) и проводит сквозь ткань по щели, между мокрыми ягодицами, там, где наиболее горячо.       Тело Сугуру, изголодавшееся по ласке, это движение ошеломляет. Он выдергивает руку альфы и пытается сломать ее о свое колено, однако она — твердый камень, и причиняет только боль при соприкосновении, боль невероятную.       Сатору шипит, но шипит так, словно его пощекотали, а его пальцы сильнее впиваются в сломанное плечо Сугуру, заставляя его согнуться в три погибели.       — Ты очень сильно недооцениваешь доминанта. Не спорю, ты очень силен, но Сукуна — обычный, он ни в какое сравнение не идет со мной, поэтому перестань вспоминать и надеяться на победу.       О, Сугуру уже понял.       Невозможно длинные конечности, крупный корпус, каменные мышцы, запах, сбивающий с ног. Это все заставляет мысли в его голове закружиться воронкой, и от перенапряжения сосуды в его голове лопаются, а из носа течет струйка крови. Ее Годжо ласково подтирает пальцем, пока Сугуру начинает дышать через рот, и его вздохи такие тяжелые и горячие, точно дышит собака. Температура тела зашкаливает. Он потерял столько крови, он обезвожен, потому что потеет без остановки, его тело полностью мокрое, точно он окунулся в воду, в тот самый океан, который не видно из-за накренившихся деревьев, черных, как и его глаза, поглощенные зрачком.       Это его предел, когда он здоров как никогда?       Он так слаб?       — Отпусти, больно, — говорит Сугуру, и Годжо действительно отпускает.       Фатальная ошибка. Потому что Сугуру бросается на него, толкает, снова опрокидывая, и садится на плечи, а руками обхватывает шею, сжимая невероятно сильно, пока поваленный альфа делает шумные вдохи, смотря в небо. Сугуру достаточно тяжёлый, чтобы переломать эту толстую шею, поэтому, когда Годжо немного приподнимается, чтобы сбить его, он перекатывается, перемещает ноги на место, которое только что стискивал руками, и опрокидывает его всем весом обратно.       О, Годжо бы с радостью умер вот так.       Под толстыми бедрами, с этим сильным заманчивым запахом. Сугуру не заметил, не мог заметить, как стал пахнуть сладостью, потому что омега внутри него уже поняла, что на него претендуют, что рядом — достойный альфа, и все идет по плану.       Только перед его глазами темнеет. Он в последний момент успевает впиться пальцами в ягодицы, в которые предпочел бы впиться зубами, и раздвигает их, отчего Сугуру, удобно усевшийся, запрокидывает голову назад и ахает. Дырочка по краям раздраженная и красная, чувствительная до одури и без постороннего вмешательства. Его шорты пропитываются новой порцией смазки. Толстые пальцы Сатору находят сочащееся отверстие и грубо впиваются в него, а у Сугуру так нелепо ослабевают мышцы от стимуляции, что Годжо получает дозу кислорода и опрокидывает его наземь.       Они снова перекатываются, два больших тела, почти играючи.       Перед Сугуру — это знакомое до оскомины во рту лицо, все еще улыбающееся, влажное от натекшей смазки, и из этого рта, растянутого в оскале, появляется язык, проводя по подбородку, собирая эфемерные остатки.              Очередь выдыхать Сугуру. Он быстро вскакивает с земли, не прекращая пялиться так, словно увидел восьмое чудо света. Его никогда не хотели так. Он мог чувствовать, как омеги возбуждаются от его вида, а альфы — от драки с ним, но чтобы альфа млел от его прикосновения, его запаха?       Сугуру пятится, все еще ошеломленный. Годжо идет след в след за ним, не нарушая достаточного расстояния. Все тело Сугуру ломает от боли, он дышит так тяжело, как никогда раньше, и прислоняется к стволу пока еще стоящего дерева, отдыхая.       — О, Сугуру, детка, я не хочу причинять тебе боль, — довольный собой, говорит Сатору. — Мои руки могут быть нежными, ты просто дай мне возможность…       И, как обычно, договорить он не успевает, потому что Сугуру из последних сил бросается на него и входит в его грудь здоровым плечом. Годжо, просчитавший маневр, легко его сворачивает, заламывая руки назад, и вот теперь Сугуру действительно может отдохнуть лицом в пол. Боль выбивает из него последние всполохи ярости, а омега внутри перестает скрести по ребрам когтями. Едва-едва находясь в сознании, Сугуру слышит звук разрываемой ткани, и до него доходит, что Сатору смог обхватить оба его запястья одной рукой, потому что вторая его рука щупает его задницу, ничем не скрытую и мокрую, действительно хорошую задницу, чтобы съесть ее.       Это, конечно, ошибка — Сугуру выпускать нельзя, он слабо, но сопротивляется, согнутый пополам. Давать ему член нельзя тоже, потому что его откусят, и Сатору просто помещается между его бедер, раздвигая их своими ногами, и погружает внутрь пальцы, сразу промокающие. Смазка вязкая, плотная, тянется между пальцев тонкими ниточками, и внутри так горячо и пусто, что становится тяжело дышать, еще тяжелее, чем раньше.       Сатору пристраивается, ни на секунду не переставая бдеть и следить за подозрительно затихшим Гето, который оглядывается через плечо, поворачивая голову, насколько может, и от этого почерневшего взгляда, прежде бывшего жидким золотом, у Сатору бесповоротно и окончательно срывает крышу.       Он втискивает свой член, тяжелый от перевозбуждения, во влажный мрак и делает сведенные запястья для себя точкой опоры, погружаясь до конца, до бьющихся по ягодицам яичек. Много раз до этого он видел Сугуру голым в раздевалке, и это пошло ему на пользу, миф о том, что он альфа, подтверждался — сильное тело почти не отличалось от обычного альфы, но все же был этот член, сейчас мажущий по его напряженному животу, слишком большой для омеги, слишком маленький для доминанта, но пропорциональный телу. И была эта грудь. Выступающая достаточно, чтобы лапать, с дразнящими сосками, сейчас ещё более налитая. Сатору обещает себе насладиться ей в течение недели так, чтобы хватило до конца жизни.       Милый вид, думает он, но говорит только:       — Ради тебя стоило побороться.       Сугуру под ним напряженно выдыхает. Он, кажется, не дышал все время до этого, потому что чувствовал каждый погружающийся внутрь сантиметр, его стенки плотно сжимались, засасывая Сатору, альфу, на которого он так сильно обижен из-за обмана. Но это впервые, когда его трахает доминант. Другие альфы, с которыми знакомился Сугуру в клубах и барах, альфы с нетрадиционными предпочтениями, не заполняли его настолько хорошо и плотно, как этот альфа.       Тот, в свою очередь, принимается за работу, на которую его наняли, и начинает размеренно погружаться внутрь Сугуру, выбивая из него редкие всхлипы и вздохи, не имея большего пространства для других маневров. Все, что он может сделать, это смотреть на обмякшую под своими руками фигуру, на опустившуюся голову, рассыпанные по плечам блестящие волосы, широкие плечи, сильную спину и талию, невероятно тонкую для мужчины, на этот широкий зад, который идеально помещается в ладонях. Больше мяса на костях. Его охватывает невероятная радость, что за время разлуки Сугуру стал больше, пышнее, потому что в последнюю их встречу, помнится, он был измученным и посеревшим, потерявшим краски от недели мучений, проведенных в одиночестве.       Была бы возможность, Сатору бы это исправил. Он продолжает вбиваться в каком-то своем ритме, когда зубы начинают чесаться, и отпускает руки Сугуру, которые, на удивление, просто падают с ним рядом, наклоняется, чтобы впиться в загривок.       Сугуру шипит от удивления.       Предупреждение третье: сотрудник компании может покусывать, но не кусаться.       На миг он решает, что Сатору нарушает правила, слишком воодушевленный их дракой, и обливается холодным потом, потому что они не ходили на свидания, да и вообще он не готов ставить брачную метку, которая сойдет не скоро, привязав себя к черт знает кому. Однако в его шею входят не острые клыки, а мягкие и неглубокие.       Грилзы. Штука, сделанная специально для тех, кто любит кусаться, мягкое покрытие, которое можно надеть на клыки и которое не будет пропускать их.       Сугуру успокаивается немного и чувствует каплю, всего каплю разочарования. Его омега успокаивается окончательно, делая его запах невообразимо сладким, а его грудь перестает гореть от ярости, и это такое приятное чувство, что он протяжно стонет, однако Годжо берет этот стон на свой счет и начинает толкаться быстрее. Для этого он ставит ладонь прямо перед носом Сугуру, который щекой впился в землю, и грудью, холодной на фоне абсолютно раскаленной спины Сугуру, прижимается к его лопаткам, входя глубоко и до конца.       Это приятно, точно приятно.       Сугуру думает об этом, а потом вспышка ярости застилает его глаза, и все, что он чувствует, это размеренные глубокие толчки и кровь во рту. Ладонь альфы, небрежно оставленная рядом, теряет какое-то количество крови, пока Сугуру отказывается ее отпускать и вгрызается, точно собака в любимый мяч, и Сатору оставляет это ему, не смея сопротивляться.       Пусть так. Он тоже сломал Сугуру несколько конечностей, кусок мяса — совсем ничего в сравнении с затронутой течной сукой.       Свободной рукой, еще неповрежденной, Сатору заправляет его темные волосы за спину, такие длинные и блестящие. Его узел уже формируется и мешает ему выходить до конца. Будь они простыми молодыми людьми, проводящими вместе гон или течку, встречающимися, он бы испугался внеплановой беременности, пока еще в перспективе, но существуют правила. Черным по белому.       Предупреждение четвертое: омега обязан принимать противозачаточные средства, потому что сотрудник компании может кончать внутрь, если омеге в эструсе это необходимо.       (Пособие для омег-доминантов, том первый, компания «Шаман», 2001 год).       Сатору сдувает упавшую белую прядь со лба. Он и сам нагревается постепенно, особенно от слишком расслабленного Сугуру, который отпускает его руку и круговыми движениями языка начинает зализывать рану, очевидно, наслаждаясь вкусом крови, теплой и сладкой.       Сатору наконец застревает, не имея возможности выходить из отверстия, плотно запертого, и начинает выпускать сперму прямо внутрь омеги. Он проводит рукой по потному телу, спускаясь к животу, чтобы наткнуться на мокрую от пустой спермы землю под пахом Сугуру, и только тогда слышит неуверенное рычание. Точнее, не рычание.       Сугуру издает рокот, успокоенный и довольный.       Прямо как тогда Сатору во время драки в попытке успокоить его. Это пока что в зародыше, неуверенно, тихо, но оно есть, и Сатору как истинный профессионал ухмыляется, устраиваясь поудобнее на время, что они здесь заперты.       Он сотрудничает с компанией ради интереса, потому что однажды обратился с неумолимым гоном, и ему действительно помогли и помогли хорошо. На звонок он ответил тоже чисто ради интереса, впервые (обзванивают всех бывших клиентов, подходящих под требования), потому что к нему обратились почти сразу после того, как он протянул в руки Сугуру ламинированную карточку и незаметно его обнюхал.       Его окрыляет гордость и радость за то, что он пошел на поводу у инстинктов и интуиции и оказался здесь, на этом островке, где они совершенно одиноки. Местность, правда, действительно пострадала. Поваленные деревья, сбитая под тяжелыми ногами, развороченная земля, впитавшаяся в нее кровь и совокупность запахов…       Наверное, это не имеет значения, потому что Сугуру, его друг и приятель, под ним окончательно обмякает и начинает сопеть, абсолютно спокойный и довольный.       Милый вид, снова повторяет про себя Сатору и тоже вырубается, путаясь носом в ворохе черных прядей.              

***

             Запах мерзлой сентябрьской земли и перекликающиеся в ветвях деревьев птицы вынуждают Сугуру вырваться из крепкого-крепкого сна. Впервые нет кошмаров, никаких. Видимо, зрелища в действительности было достаточно, чтобы заглушить жажду крови, и Сугуру искренне благодарен. Тело болит так, что пошевелиться невозможно. Адреналин отпускает его, и боль от побитых ребер, сломанного плеча и прочих травм накатывает по новой. Через минуту попыток он понимает, что пошевелиться действительно невозможно, но не из-за собственного тела, которое подводит его так внезапно, а из-за навалившейся сверху туши ненормально здорового Сатору, который продолжает беспечно сопеть ему в ухо.       Сугуру пихает его локтем, но не сильно.       — Сатору, — говорит он, и это родное имя ложится на язык так незнакомо.       Он вспоминает все. От бессмысленной погони до сумасшедшего секса, и ему становится стыдно от воспоминаний. Узел спал, но Сатору все еще погружен внутрь него, и задница побаливает. На ягодицах наверняка расцветают синяки, но это не самое заметное последствие. Сугуру может идти снимать побои.       Но он, конечно, подписал соглашение и теперь только пихает Годжо локтем.       Тот просыпается и мигом отпрыгивает, испуганный вероятностью раздавленной омеги. Забывает, насколько Гето силен. Снова. Сугуру приподнимается на локтях, скучая по наполненности и теплому телу, и снова падает лицом в землю, потому что мышцы не поддаются приказам разума.       — Ты в порядке? — спрашивает Сатору обеспокоенно, хотя знает ответ: нет, ни хрена. — Давай я тебя понесу. Тебе необходимо гнездо и вода. Наверняка много жидкости потерял.       Туман стелется по земле прямо перед глазами Сугуру. Наверное, этот туман есть и в голове Сатору, раз он такое предлагает.       — Не выйдет.       И он говорит, и его лицо приобретает такой уровень чванливости, что достойно фильма:       — Ты что, хочешь со мной поспорить?       Они часто спорили. По мелочи и не очень. Однако Сугуру понятия не имеет, что проиграет, пока широкие ладони не протискиваются под него и не хватают под коленями, поднимая не с самой завидной легкостью, но все еще легко. Теплая грудь альфы находится около его здорового плеча, и это неожиданно приятно. Щекой Сугуру прижимается к ней, расслабляясь немного. Его ноги сотрясаются в воздухе, пока Годжо делает быстрые шаги, протискиваясь сквозь ветки, чтобы не наработать новых травм. Они, в принципе, никуда не торопятся. Растерзанные и голые, без стеснения идут, сжимая друг друга в объятиях. Кроны деревьев сменяются другими, а солнце поднимается высоко, и до Сугуру доходит, насколько далеко он забежал.       Достойно марафона.       Побил собственные рекорды (во всех начинаниях, например, его тоже трахнул друг, который столько времени думал, что он — альфа).       Он скорее чувствует, чем видит, как Годжо не спускает с него глаз. Слова зависают в воздухе, но не вылетают за пределы рта. Ему хочется поболтать. У него в принципе есть привычка болтать без умолку, и Сугуру обычно это не раздражает.       Но сейчас ему есть что скрывать, поэтому он протяжно вздыхает, когда Годжо начинает:       — Прости за плечо и все остальное. Если станет легче, знай, что внутри меня переворачивает от совершенного.       Это так. Сугуру хоть и доминант, но все еще омега, и альфа не смеет поднимать руку на более слабых по природе. Самцы должны сражаться с самцами. Но он и сам понимает, насколько изворотлив, да и Годжо ни разу не бил его, только отталкивал, пусть и не рассчитывая силу.       — Ничего.       — Так… — продолжает он, подбадриваясь. — Почему ты скрывал, что омега?       — Я никогда не выдавал себя за другого.       Годжо готов поспорить, но это… правда. Сильное тело, доминирующая поза, неконтролируемая агрессия. Ничто не намекало на то, что Сугуру — омега, и все же он так умело растворялся в его объятиях, что потерянного времени жаль, невероятно жаль.       На мысли его натолкнул этот запах. Тогда, в раздевалке. Он исходил от темных волос, за ухом, но принадлежал не тому, кого хотелось просто ударить.       Сатору решил, что просто влюблён в Сугуру окончательно и бесповоротно, в человека, с которым иногда виделся на баскетбольной площадке.       Сатору решил, что это его фантазия разыгрывает его.       Как же просто все оказалось на самом деле. Этот запах принадлежал омеге. Стоило догадаться, что нестандартной.       Стоило догадаться.       — Но и не убеждал в обратном. Мы с тобой так долго общались. Поливали грязью других омег в твоем присутствии, и ты ничего не сказал.       — Стоит заметить, что эти омеги мне действительно не нравились. Я не обязан их защищать, да и альф мы тоже обсуждали.       — И что же, никто не знал о том, кем ты являешься? Никогда-никогда?       Сугуру вздыхает. Годжо слишком любопытен даже сейчас. Вечно сует нос не в свое дело и напарывается на неприятности.       — В школе знали, но это глубинка, поэтому до чужих ушей не дошло как-то.       — А-а, — понимающе протягивает он.       Хотя Сугуру прекрасно знает, что Годжо не понимает. Он птица высокого полета. Альфа, еще и доминант, из богатой семейки, какого-то клана, разводящего таких же доминантов. Наверное, он никогда не сталкивался с теми же проблемами.       Но это не мешает Сугуру доверчиво прислониться к крепкому плечу, пока Сатору болтает с самим собой, и снова уснуть, будучи убаюканным в медвежьих объятиях.       Будят его прямо у порога. Впору возмутиться, почему нельзя было уложить в гнездо и позволить досмотреть прекрасный сон без кровавых разводов и разбросанных частей тела, но смущение Годжо на обычно наглом лице останавливает его.       — Что не так? — спрашивает Сугуру, и в тот же момент до него доходит (если что, дело не в том, что его собираются перенести в дом в свадебном стиле).       Внутри — гнездо. Самое сокровенное место для омеги. За вторжение в него действительно можно разорвать и разорвать обоснованно. Войти можно только через согласие, и Годжо его еще не получил. Сугуру почти открывает рот, чтобы выдать разрешение, но резко вспоминает, в каком состоянии они пришли сюда. В сперме и крови. Наверняка в его волосах можно найти затерявшиеся ветки и грязь. Они буквально валялись в сырой земле и даже спали там.       Привычная ему брезгливость накатывает на него, и Сугуру съеживается от отвращения.       — Мне стоит уйти? — несмело спрашивает Годжо, замечая, как меняется его лицо.       Собственно, может. Они обуздали омегу внутри, но пальцы Сугуру только плотнее вжимаются в чужую плоть, наверняка до боли.       Они привыкли к ней больше, чем к удовольствиям.       — Нет, ты можешь войти, но только после того, как мы обмоемся.       Взгляд Годжо перемещается на линию горизонта. О, боже, нет. Ни за что.       И все же через несколько минут Сугуру доносят до берега и погружают в воду. Он мягко отталкивается, вставая на ноги, и от них растекаются черно-красные жидкости, наработанные за ночь. Кровь, грязь и прочее. Соленая вода забивается в свежие раны и неприятно жжет. Сугуру небрежно обмывается, понимая, что не сможет привести себя в порядок здесь, и запускает руки в волосы. Его блестящие крепкие волосы свисают жалкими огрызками ему на плечи. Они испачканы и испорчены, а еще…       — Никогда, блять, больше не трогай мои волосы, — предупреждающе рычит Сугуру.       Годжо поднимает руки, точно белый флаг. Он не спорит. Конечно, это не оправдывает его, и вчерашний Сугуру разорвал бы его на части, но сейчас… он абсолютно спокоен. Возможно, это реальная вода под ногами, мокрый песок под пальцами, но ни одной негативной эмоции не исходит от него. Он протягивает здоровую руку к Годжо и толкает его в воду. Тот удивленно выдыхает, но не сопротивляется, пока вода обнимает его. Раздается всплеск, брызги достигают лица Сугуру. После чего он и сам падает рядом, начиная обмывать крепкое тело вместе с солеными волнами. Великолепно вылепленное. Точно с обложки журнала. Сам Сугуру не такой. Он — не эталон омеги, особенно сейчас, так как его собственная правая рука свисает вдоль туловища, абсолютно неподвижная, а Годжо не отрывает от нее глаз.              Изо всех сил Сугуру отвлекает его:       — Ты стал больше?       С недовольством он переводит взгляд и начинает смотреть Сугуру в глаза. В верхней части — голубое-голубое небо, в нижней — океан. И оба проигрывают его глазам в обрамлении ресниц, абсолютно белых.       — Меня предупредили, что встреча с доминантом. Я никогда таких не встречал… — он оступается, — не знал, что встречал. Поэтому предпочитал готовиться. Из спортзала не выходил.       — Все месяцы, что меня не было?       — Интенсивные тренировки помогали о тебе забывать.       Глаза Сугуру распахиваются от этого признания.       — Ты что же, Сатору, вспоминал меня?       — Конечно. Мы же друзья.       Альфа омеге быть другом не может. И это вовсе не постулат. Это суждение Годжо Сатору, то, что он говорил ему, когда они оставались наедине и обсуждали все подряд.       — До сих пор? — с нажимом спрашивает Гето, напоминая об этом.       И — навылет:       — Конечно, Сугуру.       

***

              На седьмой день Секо навещает их, но находит только обнаженную расслабленную фигуру на горячем песке, загоревшую и здоровую. Сугуру сидит, раскинув ноги, абсолютно удовлетворенный. Он впервые провел столько времени в сознании, впервые хорошо потрахался, и о нем впервые позаботились. Он не голоден. Он не обезвожен. Да, истерзан и искусан, но впервые он чувствует себя в порядке после недели мучений, и, пока Секо обрабатывает его раны и его плечо, что-то говоря о гипсовой повязке и фиксации, Сугуру все равно. Его накрывают одеялом, скрывая поврежденную кожу, его поддерживают за плечи, потому что ноги подгибаются от слабости и боли в пояснице, сладкой-сладкой боли.       Где-то из леса, из-за темных высоких деревьев за ним наблюдают внимательные голубые глаза, отмечая изменения.       Сугуру возвращается к учебе через несколько дней отдыха. Он проходит через высокий дверной проем с прямой спиной и свежим лангетом, поддерживающим плечо. Люди все еще расступаются, чувствуя его превосходство. Он идет, не замечая их, вплоть до коридора с высокой фигурой, прижимающей к стене фигуру поменьше и стройнее. Сукуна, видимо, что-то учуяв, поднимает голову и отрывается от глубокого поцелуя. Под его руками — изрядно помятый брюнет, но Сугуру на этот раз не завидует.       Он делает несколько шагов к ним, и атмосфера накаляется: Сукуна толкает своего парня себе за спину, закрывая его своими широкими плечами, и становится лицом к Сугуру.       — Я хотел бы попросить прощения, — говорит он прежде, чем развяжется война.       Сукуна удивленно осматривает его с головы до ног. Что-то не так. Он потрёпан и избит, его шаги медленные-медленные, точно он с трудом держится на ногах.       — Ты что, был в каком-то изоляторе все это время? Или в приходской школе? — спрашивает Сукуна, и глубокие морщины прорезают его лоб.       Злости нет.       Лицо Сугуру — сама вежливость. Расслабленные мышцы лица, мягкая улыбка, ни капли напряжения. На его щеках выступает румянец, вполне здоровый, а не лихорадочный, и он такой светящийся, что люди, проходящие мимо него, удивленно оглядываются назад. Что-то в Сугуру их напрягает. Сукуну — тоже. Он внимательно вглядывается в высокую фигуру. Всегда ли это было? Завидный изгиб бедер, шелковистые гладкие волосы, распущенные, и эта грациозность, совершенно не вяжущаяся с альфами.       — Нет, но надеюсь, что как только я приду в себя, можно будет вернуться в команду? — с нажимом спрашивает он.       Сукуна отмирает. Он все еще чувствует незнакомый сладкий аромат, исходящий от Сугуру.       Остепенился?       — Заметано, — пожимает плечами он, не имея желания разбираться в тайнах этого человека, и разворачивается к затихшему омеге сзади.       Коридоры такие просторные. Люди — дружелюбные. Сугуру медленно ступает в свою аудиторию, перебирая в голове информацию из лекций, которые он запомнил, потому что рука неликвидна, и вдруг крупная ладонь со шрамом в виде зубов, определенно острых, опускается на стену рядом с его лицом. Это Годжо. Он наклоняется с неловкой улыбкой, показывая очевидные грилзы на выступающих клыках, приоткрывает дверь и спрашивает:       — Нужна помощь?       — А тебе? — резко спрашивает Сугуру, втягивая горячий воздух в нос.       Запах озона. Оседающий в горле. От него омега внутри скалится и виляет хвостом, ведь у альфы, который интересен Сугуру, намечается гон в скором времени. Может, месяц или около того.       Годжо закашливается от удивления. Он выглядит здоровым, но все же в воздух просачивается запах его напряжения и интереса, когда его голубые глаза пробегаются по Сугуру, проверяя на наличие новых ран. Идея хороша. Годжо помог ему, а он сможет помочь Годжо. Без всяких островов и предоплат.       Чтобы гром не гремел, а стены города не рушились во имя битвы титанов, не видящих ничего вокруг, кроме друг друга.