Ветер и Море

У моря всегда ветрено. Даже в ясную погоду, даже под палящим солнцем, почти невозможно застать полный штиль без единого дуновения ветерка. Он всегда гуляет по берегу и уходит дальше, дальше, к воде, к глубине и бескрайнему синему полотну, стараясь, будто бы, даже нырнуть и с головой окунуться в прохладную воду.  С самого начала, с самой первой ноты и песни, с первой прогулки по зачинающемуся миру, с первого осознанного взгляда друг на друга Манвэ и Ульмо были рядом. Как играющий ветер и разбивающаяся о скалу волна, они проводили в своих первозданных обликах несчетное количество времени и как можно больше этого времени — вместе. Владыка вод был не столь серьезен и измотан, как позже, а Сулимо и вовсе представал пред всеми веселым и расслабленным, не смотря на все те тяготы божественной жизни, что им уже довелось перенести. Возможно, сам Эру изначально задумывал их как две половинки одного целого — нечто неразделимое и обреченное, в лучшем значении этого слова, на существование вместе. Во всяком случае, их всегда друг к другу тянуло. И если еще в самые незапамятные времена их встречи окрашены были радостью и легкостью, то по прошествию лет всё омрачалось со стремительной скоростью.  Ульмо помнил, сколько раз ему приходилось развеивать сомнения Манвэ и убеждать его, что ему не стоит больше прощать своего мятежного брата. Смотреть как это пресветлое лицо выражает разочарование в который раз он не мог. Вала всех вод в Арде мог бы поклясться, что готов отдать всю эту воду или поспособствовать ее уничтожению, только если это убедит Манвэ больше не оступаться на одном и том же месте.  — я не могу не простить его. Я не могу просто отречься от него, Ульмо. — с тяжестью и печалью в голосе говорил Сулимо и диалог заканчивался ничьей.  Для Манвэ Ульмо был бесценен — он не смог бы даже придумать такой величины или такого предмета, который стал бы достойной платой за всю оказанную им помощь. В ответ, король Арды старался привносить в жизнь друга больше разнообразия и красок. Видя, как тот все больше отстраняется и предпочитает оставаться наедине, он, без единой мысли об обиде, просто каждый раз говорил с ним по душам и веселил, развеивая тревогу. Все же, даже годы или века напряженной обстановки не способны отнять у него этого качества — ведь у ветра не отнимешь способность лететь, унося всё далеко далеко.  Конечно, столкновения и стычки во время подготовки мира к приходу в него первых детей Эру не сравнить с тем, что Мелькор начал творить после. Войны, искажение и бесконечное желание хаоса, разрушения, уничтожения. Манвэ не находил себе места, а перед судом постоянно задавался вопросом а правильно ли он поступает, и снова Ульмо стал его опорой.  — у тебя нет другого выхода.  — он мой брат.. — растерянно восклицает Манвэ, как бы в воздух, риторически.  Владыка Вод подходит ближе и кладет руку ему на плечо.  — и ты не виновен в том, что его эгоизм и злость сильнее здравого смысла. Ты не несешь ответственности за его помыслы и действия, Манвэ.  — но имею ли я право быть его судьей? Разве он не такой же, как и мы? — отнюдь.   И Сулимо прислушался. Мелькор был заключен в чертогах Мандоса и вряд ли можно было найти более подходящего надзирателя, нежели Намо и более подходящего места, нежели его обитель. Преодолевая боль и непонимание злости брата, Манвэ был достаточно жесток в своих словах и решении, стараясь всем своим видом показать, что он непоколебим. Но он не был. Он содрогался от мысли, что в ком-то может быть столько тьмы, ярости и ненависти и вся его природа отказывалась это понимать, отвергая закрадывающиеся догадки, что никакое заточение не изменит Мелькора. Его сомнения были прекрасно видны Ульмо, но отчего-то Владыка вод решил промолчать. В нем теплилась надежда, что своими собственными силами лучший друг все же сможет прийти к этому горькому, но правильному решению — искажение необратимо.  Однако все надежды Ульмо пошли крахом. Всего несколько лет стража сопровождала Мелькора после освобождения, а затем, совсем поверив в восхитительное искупление, Манвэ подарил ему полную свободу, скрепляя своё милосердное решение добрыми улыбками и самыми нежными словами, которые, как ему казалось, Мелькор начал принимать только сейчас. И они проводили вместе время. И самый сильный, самый старший, самый первый, самый угрожающий вала был просто шелковым, слишком прекрасным, настолько лживо, что тянуло отвернуться. Настолько же удивительно светлым мог быть только Манвэ, и Ульмо твердо верил, что чудеснее него никого на свете больше не может быть. И это только подогревало недоверие и чувство тревоги от приближающегося кошмара.  А кошмар всё зрел…  — он безумен! Он совсем не похож на то, что задумывал Эру, Манвэ!  Весь облик величественного и божественного короля Арды разбился вдребезги, когда белые крылья закрывали почти всё лицо, как и нежные руки, как и белоснежные волосы, но ничего не могло скрыть слез. Безудержно плакать Манвэ не любил и вообще нечасто проявлял грусть именно таким образом, но грусть — это лишь крупица того, что он ощущал в тот момент. Отчаяние, страх за себя и мир. Всё будто бы резко пришло в упадок, от красивого праздника к полноценному ужасу. Он не смог остановить этого и винил себя, винил, а Ульмо был рядом и, несмотря на свою сущность, подливал масла в огонь.  — зачем ты его выпустил?  — затем, что я не знал о последствиях!  — ты, уж прости, мог догадаться. — отчаянно проронил вала с синими, струящимися как ручей волосами и оперся руками о стол. — я уважаю тебя, Манвэ. Как Короля Арды, как наместника Эру и в первую очередь, как своего друга. И я очень тебя ценю, но это…это всё..  — не говори, что я виноват.  — не виноват, но это твоя заслуга. Твоя и твоей наивности. Да любой рыбе изначально было понятно, что Морготу нельзя доверять!  — он Мелькор, ясно тебе? — взвился Манвэ и выступил вперед, со злостью и горестью смотря на друга. Даже в таком плачевном состоянии он ни на миг не переставал казаться сияющим и прекрасным, как звезды прекрасной Элентпри, окутанный белым свечением.  — я не стану больше звать его прежним именем. Для меня он отныне проблема, наша общая проблема.  Все те, кому удалось застать день уничтожения двух Древ навсегда запомнили его как траурный, жестокий и переломный. Ничего не осталось как прежде после произошедшего, и было бы ложью сказать, что Манвэ не винил себя. Предпочитая всё больше забываться в, может быть, не столь важных делах, он старался подавить в себе эти чувства, совсем ему неприятные и отторгающиеся всем существом. Он не задумывался как нечто, даже в отрыве от материального понимания, способное на зло и негативные чувства. Для него это чуждо, непонятно и страшно. Всю свою жизнь Манвэ полагался на своё ощущение вещей и банально не верил в возможность существования зла. Зла для него не должно и не могло было быть. Гораздо раньше, может быть даже по изначальному замыслу, это понял Ульмо. Он всегда был проницательным, смотрел на всё не сквозь дымку или призрачные образы, а сквозь кристально чистую реку, служившую даже чем-то вроде увеличительного стекла. До мельчайшей детали он осознавал весь масштаб происходящего и невероятно сильно хотел предупредить, предостеречь, помочь, но никогда его советы не были услышаны, а если и были, то не приняты к сведению.  Так, сквозь события, сквозь время, берега морей опустели и всё чаще там шел обычный дождь, однако сохранялось полное безветрие. Манвэ всё реже старался заглянуть во владения Ульмо, Ульмо, в свою очередь, оставил попытки подбадривать Манвэ. Отныне у них появились свои дела, много разных дел, и времена, когда маленький игривый ветерок и тихий морской прибой шли рука об руку уже казались чем-то существовавшим в совсем другой вселенной. Будто бы и не было этого никогда..  — я просто хотел…поговорить. — отдалось эхом среди гор, окружавших край берега.  — я тоже был бы не против. — всплески вод стали более шумными, а волны усилились.  — Ульмо..ни на секунду, ни на день я не переставал думать о тебе и твоих словах. О твоём вкладе в жизнь Арды и в мою собственную жизнь. Не знаю, что было в моей голове, когда я пропускал мимо ушей твои советы, но знай, я всегда это ценил. И, может быть, никто больше не смог бы дать мне столько же ценных уроков, сколько дал ты.  Манвэ Сулимо проявился на берегу в своем привычном, более очеловеченном облике. Белые волосы ниспадали на плечи, скромное светлое одеяние совсем не кричало о том, каким титулом он обладает и на что он способен. Крылья были аккуратно сложены за спиной и только мелкий ветерок трепетал их красивые мягкие пёрышки.  Ульмо вышел из моря. Владыка вод, одетый в тёмно-синее, с всё также походящими на ручей струящимися волосами и серьезным, даже суровым лицом. Он не был зол приходу друга, о нет, он был счастлив и исполнен самых нежных чувств, но такое выражение лица сделалось уже привычным за множество лет.  — я ценю это. Никто не винит тебя за твою доброту и бесконечное прощение, Манвэ…и я тоже не виню. Я был на взводе, слишком зол, когда позволил себе поднять голос, но-  — не говори так, будто бы ты мой подчиненный.  — но так и есть. Ты мой король и я пойду за тобой куда угодно. Я не должен был выражаться так резко, но в первую очередь потому, что ты тоже мне дорог. Всё моё желание помочь и попытки направить тебя, всё же, упираются именно в это. Я ценю тебя, Манвэ и мне жаль… Почему-то, он остановился, когда Манвэ подошел ближе и нежно, как только он умеет, улыбнулся.  — я не хочу слышать от тебя извинений. Не ты должен просить прощения, дорогой Ульмо.  Одним ловким движением, Манвэ заключил его в крепкие, но очень мягкие и будто бы приятно обволакивающие объятия. Опустив голову на его плечо, он как будто принял то положение, которое искал с начала времен. Никогда еще король Арды и наместник самого Эру Илуватара не чувствовал себя так комфортно и «на месте».  Промедлив лишь пару секунд, Владыка вод ответил на этот неожиданный жест, пальцами зарываясь в светлые шелковистые пряди и шумно выдыхая. Так волнительно и, почему-то, приятно, хотя они обнимались, конечно, но это было давно, намного раньше, чем начались приходящие одна за другой беды.  — я никогда бы не оставил этого берега. Я никогда не оставлю море, Ульмо. Никогда не оставлю тебя.  — и я тебя никогда не оставлю.