Невеста для Малфоя

Мне было шесть, и я совершенно не придала значения, когда отец пригласил в дом высокого, светловолосого мужчину и долго-долго разговаривал с ним в кабинете. Я услышала имя «Абраксас», но сразу же выкинула из головы. Единственное, что меня волновало, — на холсте никак не получалось нарисовать вазу с цветами. Вместо любимого маминого фарфорового сосуда получался смешной слон с синими ушами и нарциссами на голове. Мама любила нарциссы, они росли у нас в саду, стояли в вазах, красовались на холстах в рамах, даже имя мне мама дала такое же — Нарцисса. А мне оно нравилось. А еще нравилось бегать во дворе с сестрами, качаться на качелях, гладить домашнюю кошку и хрустеть шоколадным печеньем с миндальной крошкой. Тем самым печеньем, что лежало в вазочке на кухне, а я про него совсем позабыла, слишком увлекшись рисованием. Вспомнив о нем, я тут же побросала кисточки и побежала в коридор, лишь издалека услышав «Малфой», но совсем не придав этому значения, ведь мне было всего шесть лет…

***

Мне было двенадцать, когда к нам на ужин пригласили каких-то очень значимых гостей. Я лениво слушала обсуждения вполуха, пока прислуга суетливо бегала по комнатам и наводила лоск. Белла заплетала мне косички и грозилась стукнуть расческой по затылку, если снова двину головой. Поэтому я не двигалась, следила взглядом за горничной и пыталась вспомнить, где раньше слышала фамилию Малфой. Кажется, это был какой-то папин друг из какой-то очень важной старинной семьи. Меня мало интересовала политика, и я совершенно не придала этому событию значения. Подумаешь, званый ужин с очередными скучными взрослыми разговорами. Но уже через пару часов я осознала, насколько сильно недооценила визит гостей. — У тебя уже началась менструация? — невзначай спросила бледная, как моль. женщина-Малфой во время перемены блюд. Я подавилась огурцом, закашлялась, отчего все лицо покраснело и на глазах выступили слезы. — Что? — спросила, растерянно взглянув на свою мать. Та не выказала ни единого признака тревоги, наоборот, благосклонно кивнула, позволяя мне ответить. Вот только отвечать совсем не хотелось. Я перевела взгляд на суровое лицо отца, потом на наших гостей — беловолосое сухое семейство. У всех как на подбор были тонкие губы, словно рты-щели, тонкая кожа и тонкие пальцы. Сразу видно — из одного выводка. Что муж, что жена выглядели почти одинаково: длинные волосы, огромное количество украшений, кружевные жабо под самое горло, только пиджак на нем и платье на ней помогали определить, какого они пола. Какие-то бледные, истощенные, неопределенные. Люди-моли. Такие исчезнут из поля зрения, и забудешь сразу. Зато их сын выделялся, как рождественская ель среди заснеженного поля, — яркой гирляндой красных, сочных прыщей на лбу, носу и щеках. И вот сейчас вся эта напыщенная троица сидела и ждала ответа на вопрос про то, что их совсем не касалось. Я сжала губы и опустила глаза в тарелку, разглядывая расписные цветочки на фарфоре. Белые нарциссы. — Цисси у нас очень скромная девочка, — мама ободряюще положила руку мне на плечо, отчего захотелось расплакаться и прижаться к ней. Но она не одобрила бы нарушение этикета. Сиди ровно, говори тихо, веди себя прилично. Ты же леди, Нарцисса. Я собралась с духом и вновь подняла взгляд. Парень напротив меланхолично жевал салатный лист и с неприкрытой брезгливостью смотрел на меня. Это казалось таким унижением. — А можно остальных посмотреть? — каким-то неожиданно взрослым голосом спросил он. — Нет, — строго ответил мой отец, — уже все решено. Наверное, именно в тот момент мне стоило закатить истерику, опрокинуть хамоватому прыщу тарелку на голову и заставить родителей рассказать, что происходит, а потом заявить категоричное «Нет». Тогда, возможно, семейство Малфоев передумало бы и, подобрав свои дорогие шелка, рвануло бы на выход. Но я этого не сделала. Просто давилась салатом, глотая колючие слезы, и очень старалась не разрыдаться от стыда. Мне было всего двенадцать, и первая менструация началась ровно в тот же день, что стало для меня намного большей трагедией, чем идиотский ужин.

***

Мне было шестнадцать, когда я столкнулась с ним в коридоре Хогвартса. Прошло четыре года, и про семейство Малфой я больше не слышала. Видела мельком их сына, но мы оба делали вид, что не знакомы, не здоровались, не кивали, и я сама старалась выкинуть тот позорный вечер из головы. Мне было шестнадцать, и в голове крутились мириады мыслей: о том, как не провалиться на экзаменах, о таинственном парне, с которым пропадала Белла, о первом поцелуе, о платье на бал, о новых туфлях и недавнем романе, который прочла. Я шла по коридору, напевая прилипчивую песенку и витая в облаках. В животе искрилось предвкушение веселых выходных, настроение было хорошим, день солнечным, а занятия наконец-то закончились. На долговязого бледного парня я даже не обратила бы внимания, если б он сам нарочно не задел меня плечом так, что из рук выпали все книги и тетради. — Смотри, куда идешь, — неприятно гавкнул он. Вежливое «извините» застряло в горле, когда я взглянула в его лицо и поняла, что передо мной стоит тот самый Люциус Малфой. Прыщей стало поменьше, да и выглядел он в целом постарше. Его можно было бы назвать красивым, если б не то же, что и тогда, брезгливое выражение на аристократичной морде. Я не осталась в долгу и тоже смерила его снисходительным взглядом, собираясь взять реванш за прошлое свое унижение. В голове пробежал целый табун слов, оставалось выбрать пообиднее. — Смотри, кого толкаешь, каланча убогая! — выплюнула я после секундного молчания. Судя по перекосившейся физиономии Люциуса, мое обзывательство впечатления не произвело. Его глаза расширились, а уголки губ задрожали, словно он пытался сдержаться и не прыснуть от смеха. Я представила, что бы на моем месте сделала Белла, и с непонятно откуда взявшейся злостью толкнула его в грудь. Люциус слегка покачнулся, и на тонких губах расцвела паскудная ухмылка. Он небрежно засунул руки в карманы отглаженных брюк и пнул одну из моих книг своим дорогим блестящим ботинком. — Собирай, неряха, — пнул вторую, и корешок порвался, растеряв страницы. — Или снова расплачешься, как в тот раз? Я сжала ладони в кулаки, мечтая ему врезать. Отвесить пощечину по впалой щеке. Мама сказала бы, что леди так не поступают. Белла и Андромеда подержали бы его, пока я бы спускала злость. Остро захотелось к сестрами и расплакаться. Почему-то стало так унизительно от его слов. Неряха? Меня никогда так не называли. Я всегда носила лучшие платья, выглядела опрятно и получала похвалы от учителей. В классе мальчики вели себя, как джентльмены, дома родители называли нежным цветочком, сестры оберегали, угрожая всему миру сломать кости, если кто обидит их младшую. А здесь и сейчас этот самодовольный хлыщ стоял и скалился, будто перед ним скулила жалкая, грязная псина. Я глубоко вдохнула и, решив, что с таким спорить — лишь унижать свое достоинство, присела на корточки, чтобы собрать учебники. У одной книжки страницы выпали, вторая упала в чей-то мокрый след. Я подняла обе, оценивая повреждения. Вроде бы ничего страшного, можно починить все одним взмахом палочки. Из-за наклона мои длинные волосы упали на глаза, как занавес, и Люциус пропал из поля зрения. Я бы совсем забыла о его присутствии, если бы не услышала, как он шагнул ближе. Дорогие туфли из лакированной драконьей кожи мерзко скрипели подошвой, когда Малфой наступал на каменную плитку. Вот одна туфля пропала из воздуха и тут же возникла где-то сбоку. Я следила боковым зрением за ее траекторией, надеясь, что придурок решил пойти по своим делам. Но он неожиданно замер в полушаге, так, что носки ботинок почти уперлись в меня. Я неловко сдвинулась, пытаясь не обращать внимания и как можно быстрее собрать рассыпавшиеся листы. Его присутствие нервировало и вызывало странное ощущение страха вперемешку с омерзением. Внезапно я почувствовала, как край школьной юбки приподнимается и холодный воздух скользит по бедру. Нагло и высоко, до самых трусов. Я резко обернулась, увидев, что Малфой поднимает ткань носком ботинка. Даже не пальцами, словно брезгует. — Ты девственница? — низкий голос прозвучал очень громко и прокатился эхом по каменным стенам коридора. Мои щеки вспыхнули от нового унижения почти так же, как тогда, в двенадцать лет. Я напомнила себе, что больше не маленькая девочка, которая будет теряться и молча давиться слезами. Я поднялась на ноги, одернула юбку и выпрямилась во весь рост. — Не твое дело, — вздернула подбородок, собираясь дать мерзавцу сдачи. — Катись в свой молятник, бледная моль! — Молятник? Серьезно? — он шагнул ко мне еще ближе, и я, попятившись, уперлась спиной в стену. Его светло-серые глаза следили за каждым моим движением. Он шагнул ближе, я вжалась в камень, мечтая исчезнуть. Сердце стучало в ритм слову «идиотка», которое бесконечным циклом крутилось в голове. Люциус слегка склонился, и меня окутал аромат слащавого, но, бесспорно, очень дорогого парфюма. Кажется, пахло горьким апельсином. «Почему горьким? — успела подумать я, почувствовав, как его холодные пальцы ползут по обнаженной коже бедра, приближаясь к краю юбки. — Потому что горьким, как моя беспомощность». — Я буду кричать! — мои руки уперлись в шелк его рубахи, ощутив, насколько твердыми были мышцы под тканью. Словно он целыми днями тренировался, чего совсем не скажешь по его бледной коже без намека на загар и слоям пафосной одежды, скрывающим телосложение. Люциус был выше меня, пугающе высоким, и нависал надо мной, как скала. Я попыталась приложить усилия и сдвинуть его, но тот даже не пошатнулся. — Кричи, — он, склонив голову, понюхал мою макушку, и я в панике заозиралась по сторонам. Как назло, в коридоре никого не находилось. Лишь ветер, лучи яркого солнца на каменных стенах и вальсирующая пыль. Придурок снова вдохнул запах моих волос и тихо застонал, словно ему сильно-сильно наступили на ногу. — Помоги… — крик захлебнулся слюной. Не моей, его. Он неожиданно прижался жестким ртом и толкнул свой склизкий, упругий язык сквозь мои губы. Казалось, что хочет достать до гланд. Казалось, что меня сейчас вырвет. Все прекратилось так же резко и неожиданно, как и началось. Люциус самодовольно улыбнулся и, сунув руки в карманы, отошел, давая мне пространство и воздух. Щеки, поцарапанные его щетиной, горели, а сквозняк холодил чужую слюну на подбородке. Я стерла ее рукавом, чувствуя растерянность и не зная, что сказать. — Уходи, просто уходи и оставь меня в покое! — мой голос предательски выдал истеричные нотки. — Привыкай, Цисси, — мое имя в устах ублюдка прозвучало прозвучало подобно пощечине. Люциус окинул меня веселым взглядом и повернулся спиной, собираясь уходить. А я не понимала, о чем он. Просто стояла и пыталась осознать, что именно сейчас произошло. — Привыкай к чему? — спросила я, бесповоротно решив, что он конченый идиот. — Неужели ты настолько глупа, что не в курсе? — гадко рассмеялся Люциус и погарцевал по коридору. В тот вечер я поздно вернулась в общую гостиную. Впервые так поздно. Казалось, будто меня опорочили, изнасиловали, предали. Не только он. Все вокруг. Я бродила остаток дня по территории школы, вспоминая все обрывки фраз, которые слышала когда-то, те две короткие встречи и складывая наконец пазл воедино. Меня переполняла злость на родителей. Мне было шестнадцать, и я наконец осознала, о чем тогда договорился мой отец и старший Малфой. Их прыщавый недомерок, этот хам и грубый ублюдок Люциус, должен был стать моим мужем.

***

Мне исполнилось восемнадцать. Это был день, когда я собиралась сбежать из дома. Мы договорились обо всем с Андромедой, не поставив в известность Беллу. Та нас не поддержала бы, та сдала бы нас родителям. Она в последнее время стала совсем странной, будто одержимой. Бежать в неизвестность было страшно, но мы все обдумали. Накопили денег и собрали внушительную сумму наличности, которой должно хватить на пару месяцев. Меда сняла квартирку в другом городе и нашла нам работу в каком-то издательстве. Ничего сложного — проверка и подготовка статей к выпуску, помощь местным журналистам в оформлении рубрик. У меня всегда были высшие баллы по всем предметам, и я не сомневалась, что со всем справлюсь. Может, мама и папа считали меня хрупким цветочком, но они ошибались. Я хотела сама выбирать свою судьбу. С кем мне быть и когда, где работать и каких целей добиваться. Никакого идиотского брака, тухлой рожи Люциуса и тупых званых вечеров. Когда родители поймут, что случилось, будет уже поздно. Мы уедем далеко-далеко. Совершеннолетние, свободные от идиотских устаревших традиций. Я не стала паковать много вещей, собрала все в один саквояж. Надела простое, но удобное платье белого цвета. Такое, в каком можно показаться на празднике в честь дня рождения, а потом тихо и незаметно сбежать, когда все гости напьются до полусмерти шампанским по пятьдесят галеонов за бутылку. Длинные белые волосы собрала в тугой пучок, решив, что первым делом подстригу их под каре. Мама не разрешала мне убирать длину. Говорила, что волосы — мое достояние. Мама с улыбкой отдала меня какому-то упырю ради статуса. Я надела туфли-лодочки, улыбку-загогулину и самые дорогие украшения, что лежали в моей шкатулке. Продам их все и не вспомню. Но этот вечер я все равно отпраздную как надо. Позже. В ночном поезде, который унесет нас с Медой подальше. А пока я спустилась вниз, кивком приветствуя всех гостей. Мужчин, женщин в дорогих костюмах и роскошных платьях. Родители снова устроили шикарный вечер. Хрусталь бокалов, огоньки свечей, белизна хлопковых салфеток на шикарно сервированных столах и неизменные нарциссы. Сегодня запах цветов казался удушающим. Сладким, приторным. Как и я сама. — С днем рождения, моя девочка, — бабуля поцеловала меня в щеку, оставив отпечаток помады. — Ты стала совсем взрослой. Я украдкой вытерлась и кивнула. — Настоящая невеста, — проворковала тетушка, клюнув меня в другую щеку. Я снова стерла след салфеткой, подумав, что к вечеру она вся будет ярко-красной от помад многочисленных родственниц. Я словно мертвая кукла двигалась по залу, принимая поздравления. Живая музыка, официанты, столы, уставленные закусками. Мне хотелось перемотать этот вечер или уснуть и проснуться тогда, когда все уже будет кончено. Предстояло продержаться еще часа два-три. Решив хотя бы на время забиться в тихий угол, я двинулась на балкон, но мама быстро подхватила меня под руку. — Вот ты где. Пойдем, — она потащила меня сквозь толпу гостей, до боли впившись пальцами в запястье. Мои каблуки подворачивались от слишком спешной ходьмы. Мы лавировали между гостями, как юркий парусник между рифами. Мама озиралась, выискивая кого-то взглядом, и шла быстро-быстро. Мама явно нервничала. И я поняла почему, когда увидела, к кому меня тащат. Семейство Малфой. Отец, мать, неизменно бледные, и Люциус. За те два года, что мы не виделись, он заметно возмужал, став еще шире в плечах и еще приятнее на вид. Со стороны взглянешь — картинка, вот только гнилая улыбка на его губах вызывала во мне все такое же неизменное омерзение. — У молодого мистера Малфоя для тебя подарок, — сладко проворковала моя мать. Люциус с видимой неохотой залез в карман и вытащил бархатный футляр. Маленький, изумрудно-лоснящийся. Такой, в котором хранят баснословно дорогие кольца. — Спасибо, после посмотрю, — натянуто улыбнулась я, подумав, что лучше бы он мне бархатный гроб подарил, чем это. — Нет, ты открой, это невежливо, Цисси, — мама сама вскрыла коробочку, являя всему миру обручальное кольцо. Даже музыка стала играть тише. Гости, и те резко примолкли. Кто-то радостно охнул, кажется, бабушка, кто-то зааплодировал. «Быть центром внимания дерьмово», — пронеслось в моих мыслях. Я понимала, что если не возьму сейчас подарок, то это станет грубым оскорблением его семьи. А с другой стороны, какое мне дело? Все равно же собиралась сбежать. Мои руки так и повисли плетьми вдоль нарядного платья. Мама, видя мою нерешительность, подтянула меня к себе и зашептала на ухо: — Не устраивай сцен, Нарцисса, он будущий лорд. Это лучшая партия, о которой только можно мечтать. «Лучшая партия» таращился на меня своими светлыми, прозрачными глазами и не моргал. Судя по нахмуренным бровям, мальчик понял, что его предложение принимать не горят желанием, и вот-вот готов был психануть. Мама нервничала и больно сжимала руку. Сзади подошел отец и положил тяжелую ладонь мне на плечо, будто придавив к земле. Видимо, отказаться шансов не оставалось. Я решила, что доиграю свою роль послушной дочери до конца и скроюсь после завершения праздника. А кольцо тоже продам. Наверняка оно стоит маленького состояния. Потом еще и спасибо Малфою скажу за хорошую сумму наличности в кошельке. С этой мыслью я взяла прохладный металлический ободок и надела на свой безымянный палец. Бриллиант красиво сверкнул в свете свечей, будто вспышка колдоаппарата на похоронах. Зал взорвался овациями и новыми поздравлениями. Люциус неприятно улыбался, словно записал себе на подкорку мою нерешительность и готовился потом отомстить. Плевать. Обещать не значит жениться. Я собралась развернуться и растворится среди гостей, но хватка мамы вновь сомкнулась вокруг моей руки. — Не спеши, нам нужно подписать документы. — Какие документы? — только и спросила я. Этого в планах совсем не было, и паника начала щекотать легкие. Казалось, что вот-вот я начну задыхаться. — О заключении брака, — и, не дожидаясь согласия, меня поволокли куда-то вслед за удаляющейся спиной отца. Мы прошли сквозь ряды гостей, окутанные радостным гулом, и заперлись в рабочем кабинете папы: я, Люциус и наши родители. — Поставь свою подпись здесь, — отец ткнул пальцем в бумагу на столе. Я оглянулась на холодные лица, понимая, что поддержки ждать не от кого. Представители семейства Малфой вросли в пол, словно ледяные глыбы, мама восторженно прижимала ладони к груди, отец смотрел таким взглядом, будто готов выпороть за любой неверный шаг. Подумалось — была бы Андромеда рядом… Но что я могла сделать сейчас? Запертая в душном кабинете, как в клетке с хищниками. Толкнуть всех и выпрыгнуть в окно? Второй этаж — переломала бы ноги. Закатить истерику? Слез не нашлось, и плакать даже не хотелось. Пробежала мысль вылить чернильницу на Люциуса, но тот вытерся бы, а мне все равно пришлось бы подписать договор. Я подошла к столу и взглянула, что там написано. Все буквы сложились в неприятное осознание короткого факта. Родители решили все форсировать и ковать железо, пока горячо. Поставлю подпись, и мы официально женаты. Церемонию, возможно, проведут позже. Но здесь и сейчас брак будет заключен. Я взяла дрожащими пальцами перо. В голове крутилась тысяча мыслей, и ни одной дельной. Избежать брака не получится, но побег с Медой все еще в силе, поэтому лучше не вызывать подозрений и быть умницей. Вот так умница Нарцисс Блэк за один росчерк пера стала Нарциссой Малфой. Люциус манерно поцеловал мне руку и притянул к себе. Я снова, как тогда, уперлась ладонями в его твердую грудь, вдохнув запах его парфюма и пота. От него все так же пахло горьким апельсином. Горьким, как мое положение. — Если ты думаешь, что сможешь выкинуть какую-то глупость, то советую оставить эту затею, — его губы коснулись моего уха, и я почувствовала запах алкоголя, исходящий от него. Малфой был пьян. — Ты моя жена, — добавил он и отпустил. Я обвела всех присутствующих взглядом. Наигранная, показная радость, а на деле сухой калькуляционный расчет в глазах. Родители принялись поздравлять и давать напутствия, говорить о том, какими блестящими перспективами обернется для наших семей этот брак. Я их не слушала, просто мечтала выскочить вон из кабинета. Что делают идеальные жены? Они улыбаются, выглядят красиво и пахнут вкусно. Что делают отвратительные жены? Они сбегают ночным поездом. Я стиснула зубы и решила перетерпеть этот вечер молча. Дождаться, когда гости захмелеют и всем станет на меня плевать. Народ танцевал, шумно смеялся и с радостью прихлебывал игристое. Мама через раз поднимала бокал и затягивала речь о прекрасных внуках, которых ей подарят такие чудесные дети как я и Люциус. Все тоже поднимали фужеры и желали нам сына, а лучше девять, большой дом, в три раза больше менора Малфоев, и карьеру для Люциуса. Чтоб десять Министров заткнул за пояс. Про любовь не говорил никто. Мне это было только на руку. Я стояла в углу и думала: «Пейте все побольше. До беспамятства». Люциус Малфой, на удивление, брачной эйфории наших родителей не разделял, просто тихо напивался в сторонке у фуршетного стола и даже не глядел в мою сторону. Меня это тоже устраивало. Я крутила один-единственный фужер с теплым шампанским без пузырьков и совсем не пила. Просто много нервничала и постоянно смотрела на часы. Огромные напольные часы с маятником. Которые, наверное, видели не один договорной брак семьи Блэков, точно стали свидетелями целых водопадов слез и крошечного ручейка искреннего счастья. Был ли в нашей семье хоть кто-то счастлив? Мои родители не любили друг друга. Это знали все, но фундамент их брака основывался на взаимном уважении, фанатичном следовании традициям и общей холодности. На таких вечерах отец всегда закуривал толстую сигару и уходил вести беседы с другими почтенными джентльменами. Мама же искренне наслаждалась ролью хозяйки. Ходила, развлекала всех пустыми беседами, одергивала официантов и поправляла салфетки. Я дождалась, когда отец скроется из зала в курильню, когда мать пристанет к очередной тетушке со свежими сплетнями, когда Люциус опрокинет свой восьмой бокал и отойдет отлить… Почувствовав, что все наконец отвлеклись, я просто сбежала. Саквояж заранее выкинула из окна, поэтому подобрала его из кустов, села в магловское такси и попросила увезти меня далеко-далеко… На вокзале пахло гудроном и свободой. В темноте мокрый асфальт блестел искрами новых перспектив. Может, кто-то и видел в этом лужи и грязь. Мне же виделись первые проблески новой жизни. Я стояла у самого края перрона, сжимая пальцам ручку саквояжа. Меда всучила мне билет и отошла, чтобы купить воды. А я расслабленно смотрела вдаль и ждала наш поезд. Сердце то радостно скакало в груди, то замирало, не веря, что все получилось. Неожиданно воздух прорезал гневный крик моей старшей сестры: — Нарцисса! Я обернулась на голос и увидела в свете фонарей быстро шагающую взлохмаченную фигуру. Ее кудрявые волосы топорщились в стороны, словно у медузы Горгоны, и казалось, что она действительна способна превратить меня в камень одним взглядом. Белла. Откуда она могла узнать? Спрашивать не хотелось, и я попятилась, чтобы пуститься прочь трусцой. — Нарцисса, вернись немедленно! Родители в истерике, — Беллатрикс схватила ручку моей сумки и потянула на себя. Я не отпустила. Пару секунд мы перетягивали сумку, как тряпичную куклу в детстве. — Откуда ты узнала? — спросила я, сильнее дергая саквояж. Сестра схватилась крепко. — У Андромеды язык за зубами никогда не держался, — Белла посмотрела по сторонам. — Кстати, где она? Я видела Меду, застывшую в нерешительности в дверях вокзала. Она могла бы мне помочь, наколдовать легкий Конфундус в кудрявый затылок Беллатрикс, но палочку не доставала. В руках держала две бутылки воды и растерянно наблюдала за нашей с сестрой перепалкой. Люди спешили на перрон и задевали ее, но Меда не двигалась, замерла, словно статуя. Мне так хотелось, чтобы она подбежала и спасла, но Андромеда внезапно попятилась и скрылась в здании. Я даже выкрикнуть ее имя не успела. Предательница. Видимо, решила, что тоже закроют в родительском доме, и собралась спасать свою трусливую задницу. — Беллатриса, отстань! Все равно не вернусь! — я отпустила сумку, отчего сестра упала и растеклась пышными юбками по асфальту. — Нарцисса, ты опозоришь всю нашу семью! Не будь эгоисткой! Где-то вдалеке загудел поезд, и я оглянулась на звук. Запрыгнуть бы в вагон на ходу, и след простыл. Но мне на плечи легли вдруг широкие ладони. Не такие тяжелые, как у отца. Более узкие, с золотым кольцом на безымянном. Тем самым кольцом, что я видела, когда своими руками подписала брачное соглашение. — Тебя предупреждали: не делай глупостей. Я тяжело сглотнула и пихнула Люциуса в бок, но тот подхватил меня за талию, и следом весь мир схлопнулся до маленькой черной точки. В принудительной аппарации не было ничего приятного. Тело, не готовое к магическому перемещению, заболело так, будто меня вот-вот расщепит на куски. Но испугаться и даже осознать, что произошло, я не успела. Буквально через секунду нас выплюнуло в светлую роскошную комнату. Я зажмурилась от слишком яркого света и потерла глаза. В этом месте все казалось чужим и отталкивающим. Пахло розами, а не нарциссами, как дома. А особенно взгляд приковывали позолоченные вензеля: на мебели, на обоях, на коврах, фурнитуре… Хозяин дома определенно любил украшать все этими безвкусными, уродскими завитушками. Даже постельное белье, и то золотилось вензельным узором. Я тупо уставилась на огромную кровать, пытаясь унять шум в ушах и вспомнить, как правильно дышать. Кровать. Мы в его спальне. — Послушай, Люциус, мы совсем не знакомы, может… — я обернулась. Новоявленный супруг показался в поле зрения. Стоял совсем близко, интимно. Ноги сами собой сделали шаг назад, каблуки утонули в мягком ворсе ковра. — Ты от меня сбежала, — обиженно протянул муженек, распутывая шелковый галстук. Я прекратила пятиться и гордо остановилась, подумав: «Ну не будет же он меня принуждать». Почему-то мысль о том, чтобы консумировать брак с ним, казалась совсем нереалистичной. Мы же не в дикие времена живем, когда людьми двигали одни лишь инстинкты. Наверняка Малфой разумный человек и не станет начинать наш брак с принуждения… Хотя, если судить по его внешнему виду, то очень даже станет. Его длинные пальцы ловко скользили по пуговицам, обнажая грудь и впалый живот. Выглядел он под одеждой как породистая борзая — жилы, мышцы и тонкая собачья шкура. — Ты не хотела брать мое кольцо… Рубашка Люциуса улетела на пол, и он расстегнул пуговицы на ширинке брюк. А я решила, что во всей этой ситуации разумнее было бы бежать. Плевать куда, лишь бы подальше от него. Но только я развернулась к нему спиной, как он толкнул меня животом на кровать и сам навалился сверху. Весь воздух в комнате тут же куда-то исчез, оставив только его длинные волосы, которые лезли в лицо и при вдохе попадали в нос и рот. Как водоросли, будто я тонула в болоте. — Просто расслабься, и все пройдет быстро. Его руки задрали мою юбку и грубо рванули исподнее, до хруста ткани. Когда-то, как и все девочки, я представляла себе свою свадьбу. Красивую, роскошную, с морем цветов и самым лучшим платьем на свете. Пышным, как кремовый торт, с жемчугом на корсете и длинной-предлинной вуалью. Я знала, что алтарь будет украшен нарциссами в атласных зеленых лентах, и даже представляла себе сервировку столов. С золотыми подсвечниками, тонкими вилками и блестящими бокалами. И почему-то среди всего этого буйства фантазии совсем не думала о том, каким будет мой будущий муж. В детских мечтах он был всего лишь декорацией. Его роль — стоять, любить меня и улыбаться. Реальность била больно. Точнее, тыкалась гладкой, твердой штукой мне меж бедер, слепо перепутав промежность с пространством между ног. Я сжала пальцами ткань одеяла, понадеявшись, что Люциус слишком пьян, чтобы заметить свой промах. При каждом движении его головка размазывала по коже что-то скользкое, отчего возникало отвратительное ощущение грязи. Он пачкал меня собой! Муж подхватил мои бедра, и я почувствовала, как он уперся своим членом в то место, которое, я надеялась, не найдет. Не успела я выкрикнуть ему что пообиднее, как он резко толкнулся вглубь. Оглушительно больно. Я сначала услышала шлепок яиц о мою кожу, а потом почувствовала мягкие лобковые волосы. Штука внутри причиняла невероятную боль. — Все хорошо, Цисси. Так нужно, — он замер и неожиданно ласково погладил меня по волосам. — Прекрати, — мой голос дрожал. — Расслабься, я быстро. Быстро у него не получалось, а может, это лично для меня время остановилось, превратив каждую секунду в столетие. Он целовал меня в затылок, медленно, почти осторожно выходя на всю длину и так же, со скоростью дюйм в год, вгоняя внутрь. Ублюдка природа наградила, а меня этим наказала. Потому что казалось, что Люциус своим членом разрывает мне живот изнутри. Остро, больно, мокро между нами и липко. — Ты такая красивая, — его грудь легла на мою спину, и ухо обдало дыханием с запахом виски. — Отпусти уже! — мне казалось, он никогда не остановится. Двигался и двигался, двигался и двигался. Но что хуже всего — он стонал. И столько удовольствия сочилось в его голосе, будто он вот-вот умрет прямо на мне от передозировки экстаза. Я чувствовала ритм его сердца, член внутри пульсировал, словно в такт. Тук, тук, тук… Я чувствовала его пот, когда он потерся щекой о мою и попытался поцеловать, но лишь мазнул губами по скуле. Я чувствовала его запах. Кислый парфюм, пот, соленый, как моя кровь от прокушенной губы, и горький запах алкоголя. Я задержала дыхание, стараясь не дышать подольше, но его очередной толчок выбил весь воздух из груди. — Да-а-а, — пальцы Люциуса до боли сжали мои бедра, а через секунду он слез и улегся на спину. Застегнул штаны. Я поправила юбку и оттолкнулась от кровати. Крови было много. Слов совсем не нашлось. Ничего не спрашивая, я скользнула в боковую дверь, угадав ванную комнату. Отмывалась, наверное, час. Рыдала, оттиралась и снова рыдала. Осознание пришло, когда все слезы закончились. В этой роскошной ванной из мрамора, в окружении дорогих масел и позолоченной фурнитуры, до меня дошла одна вещь — я миссис Малфой. Его деньги, его статус, его дом теперь мои. И родители мне больше не указ. И никто, даже он, не посмеет мне говорить, что делать. Я все равно устроюсь на работу, все равно буду строить свою жизнь сама. А его связями и деньгами я просто воспользуюсь.

***

— Боги, как больно! — выкрикнула я, ощущая тяжелый вес Люциуса на себе. Он случайно выскользнул, и крупная головка снова уперлась в мои распухшие половые губы. Я зажмурилась. Опять. Не так больно, как в первый раз, но все равно невыносимо. Он качнул бедрами, и я почувствовала, как его член медленно входит внутрь и застревает где-то посередине. — Какого хуя ты такая тугая? — Люциус психанул, раздул аристократические ноздри и сжал пальцами подушку. Я лишь стиснула зубы. Мое платье скомкалось на талии, и обнаженная грудь неприятно терлась о его. Я предпочла бы, чтобы мы делали это одетым. Чтобы не чувствовать его твердые соски, елозящие по моей коже. Туда-сюда. Его член наконец протиснулся вглубь и погрузился в меня полностью. Было больно. — Как же хорошо, — простонал Люциус в мое ухо. «Какой хороший, ровный потолок», — подумала я. Люциус усилено вбивался, будто мечтал забить своим кием черный шар в лузу. Я усиленно стискивала зубы, ожидая, когда он кончит. Побыстрее бы. Люциус стонал и извивался, пытаясь выводить своим членом восьмерки. Единственное, что он выводил с успехом, — так это меня из себя. — Фригидная сука, — он сжал мои волосы на затылке, и я сперва услышала хруст у корней, а потом почувствовала боль. Не такую, что снизу, а мягче, приятнее, на нее хотелось отвлечься и попросить его сжать сильнее. Член Люциуса скользил туда-сюда. Как в маслобойке. Только скользко нам совсем не было. Он вбивался насухую, так, что казалось, будто пытается месить тесто своей палкой. Пирожки Малфоя со вкусом хуя. Я сдержала улыбку, окончательно заскучав. Люциус громко кончил, растекаясь по мне, и во мне словно тоже растеклось жидкое тесто. — Надеюсь, с тебя этого хватит, — нарциссический ублюдок сполз с меня и поправил батистовую ночную рубаху. — Я тоже. Надеюсь, — ответила я, поворачиваясь на бок. Между ног было мокро от его спермы, промежность болела, а я не могла определиться, о чем молиться — чтобы забеременеть и он от меня отстал, или чтобы никогда его ублюдок не прижился во мне. Три недели спустя меня впервые вырвало. Я ела на завтрак обычные тосты с клубничным джемом, и внезапно клейкая липкая масса встала комом в самом горле. Меня тошнило, наверное, целый час, а потом, когда на трясущихся ногах я вышла из ванной, напоролась на горничную. — Миссис Малфой, с вами все в порядке? — Конечно, да. Понимая, что нет. Кажется, его ядовитое семя достигло цели. А мне было всего восемнадцать лет, и я в гробу видала всю эту жизнь. Я скрывала свое состояние как могла и тайком съездила в Мунго, где мои опасения подтвердились. Беременна. Это никак не ощущалось, живот был совсем плоским, и я не испытывала счастья материнства от слова вообще. Зародыш, как паразит, жил во мне, убивая все планы на мою собственную жизнь. Лучшая ученица, высокие баллы, стажировка — все катилось к хуям, и мне даже не хотелось сдерживаться в выражениях. Мама будет счастлива — внук. Наследник Малфоев. Я мечтала лишь о том, чтобы это оказалась не дочь. Ей такой же судьбы я бы не пожелала. На двадцатой неделе оно шевельнулось. Не испытывая радости и иллюзий, я подумала, что это газы, но целитель твердо сказал, что это малыш. Я положила руку на округлившийся живот и пыталась представить его. Будет ли он похож на отца или на меня? Люциус, на удивление, стал внезапно милым. Он дарил мне цветы. Ебучие нарциссы. Он делал массаж ног. Охуенно приятно. Он ворковал, словно влюбленный голубок, и в какой-то момент я позволила ему переступить черту. Мы заснули вместе. Он гладил мою спину до тех пор, пока я не погрузилась в дрему. С утра я проснулась, с ужасом осознав, что прижимаюсь к его груди. С чахлыми тонкими волосками. — Цисси? — Почему ты здесь? — я оттолкнула его и натянула одеяло под самую грудь. — Мы женаты, — Люциус выглядел растрепанным, уютным и очень виноватым. — Прости меня, Цисси. Но меня это не проняло. — Катись из моей комнаты! — прокричала я и швырнула в него подушку, и он выполз прочь, как побитый пес. Прошло еще несколько недель. Люциус избегал меня, появляясь и тут же исчезая. Он теперь носил черную мантию и жуткую маску. А я — его ребенка. Мы не разговаривали, мы не встречались взглядами. Я полностью осознала все привилегии беременной миссис Малфой и больше не стеснялась ничего. Клубнику в январе — найдите мне. Шелковое платье уникального оттенка — привезите хоть с Антарктики. Когда я успела стать такой черствой сукой, я не знала. Мне хотелось отравить жизнь всем вокруг за свою отравленную, украденную. Иногда я замирала, кладя руку на живот. Малыш. Почему-то я знала, что это мальчик. У нас с ним образовалась странная связь. Я видела его через сны. Мы разговаривали с ним, он открыл мне свое будущее и даже имя выбрал сам. Драко. Красивый, светловолосый мальчик. Сложно сказать, в какой момент я его полюбила. Может, это была маленькая пятка, проступившая через мою кожу. Может, это был просто сон. Он был похожим на отца, но более чутким, как я. Словно вобрал от нас двоих самое лучшее. Люциус приходил и уходил. И я поймала себя на мысли, что скучаю. Мне нравилось, как отчаянно он добивался моего внимания. Как раз за разом подходил, пытаясь неловко завязать диалог. Мы были чужими, но внутри меня рос наш ребенок. Ребенок, которого я полюбила. Невозможно ненавидеть свою руку или ногу. Невозможно ненавидеть свой беременный живот. Люциус задаривал меня подарками, словно вместо слов. А мне впервые захотелось узнать этого человека поближе. — Какой твой любимый цвет? — спросила я за завтраком, и Люциус подавился омлетом. — Я дальтоник, — наконец, откашлявшись, ответил он. И я подумала: какой он убогий. Даже цветов не различает. — Совсем? — спросила я без интереса. — Нет, но синий и зеленый для меня как один цвет. И это вызвало во мне первый укол интереса. Не к нему, а просто к феномену дальтонизма. — А трава у тебя какая? — я видела, как он нехотя ковырялся вилкой в салате. Забавно, если латук он видел бесцветным. — Синяя, — наконец ответил он. — Я знаю, что вы все называете это зеленым, и поэтому говорю — зеленая. Но для меня она синяя. Я, наверное, впервые посмотрела на него по-настоящему. Длинные белые волосы, дорогие кольца, тонкие черы лица — Люциус был ожившей мечтой всех маленьких девочек, которую я знала как кусок гнилого дерьма. И тут, идеальный до кончиков ногтей, он впервые признался в своей слабости. — Как думаешь, наш сын тоже будет дальтоником? — спросила я, положа руку себе на живот. Малыш спал и не пинался. Мысль о том, что мой ребенок будет неполноценным, убивала меня. — Скорее всего, — Люциус пожал плечами, продолжая ковырять вилкой свой синий салат. И мне впервые захотелось показать ему краски мира.