Сердце

Женя бежит по полю босиком — он чувствует под ногами щекочущие колоски пшеницы и понимает, что сильнее своей родной Малороссии никого не любит и никогда не любил. Украина — это что-то нежное, родное, мягкое и приветливое. Это там, где девушки поют, срезая серпом злаковые растения, а мужики трудятся, возделывая землю, но тоже с песней в душе. Это там, где дети бегают к речке, чтобы пустить кораблики и ходят по лесам в поиске ягод, чтобы потом, в тайне от родителей, продать их, а на "получку" купить на ярмарке медовых пряников. Женя знал любую сторону жизни народа — и дворянскую и крестьянскую. Так же, как родную Малороссию, Женя никого не любил. Никого, кроме Леши. Донской повстречался в его жизни внезапно, но в сердце запал навсегда. Ах, эти глаза цвета леса, смуглая "солнечная" кожа, темно-русые волнистые волосы и сердце... Сердце настоящего казака. Всё же Одесса знал, что такое "сердце", но не из-за дворцовых уроков анатомии, а из-за, как раз таки, Ростова-на-Дону. Его сердце было горячим и жгучим, оно помогало Алёше стать проводником для людей, сомневающихся в себе, опорой для душевнобольных и крепкой рукой для тех, кто сбился с жизненного пути. Донской любил общаться с людьми, любил помогать им, любил дарить им всего себя и не получать ничего в замен. Он любил людей. Совсем не как Женя. Нет, Женя совсем другой. Грубый, вредный, хладнокровный и ничуть не милосердный. Он был трудоголиком, никогда не сидел в своей роскошной резиденции в центре Одессы, убегал в поля помогать мужикам, но не для того, чтобы совершить для них доброе дело и избавить от работы, а только для себя. Дунайский не мог просто так сидеть на месте без дела — он всегда стремился занять себя и свои руки чем-нибудь — будь то коса или лопата. Поэтому он и уходил к сенокосам за работой для себя, чтобы не умирать от "богатой скуки". Женя не мог просто так, как Лëша, подойти к грустной девочке и подарить ей цветочек, не мог развеселить бабушку смешной шуткой или песней. Он не горазд трепать языком —не для того его строили. Но Дунайский, в отличие от Ростова, не любил себя. Наверное, это и было корнем проблемы: сложно всё-таки по-хорошему относится к другим, когда даже к самому себе у тебя нет ни грамма уважения? Свою внутреннюю неполноценность он скрывал язвительными фразами, которые бросал любому, кто спросит "Как дела?" или просто поинтерисуется состоянием его здоровья. Ну не может Женю кто-то сильно любить. Не верит он в это. Не верит в то, что кому-то может быть небезразлично его состояние. Небезразлично, например, что он ел сегодня на завтрак, какая мелодия крутится у него в голове, с какой вообще ноги он сегодня встал... Женя бежит по полю, бежит к высокому вековому дубу, под которым ему сегодня назначено свидание. Еще издалека он видит кудрявую макушку. Видит, что его Лешка, наверное, задремал — иначе бы этот кудрявый всплеск эмоций уже давно побежал бы ему навстречу. Донской открывает немного затёкшие после сладкой дрёмы глаза и лицезреет перед собой круглое румяное личико с веснушками на щеках и пшеничной чёлкой, свисавшей так, что полностью заслоняла правый глаз. Женя забавно поморщился, дёрнув носиком и поджимая розоватые губки. — Женька...! — Лёшенька...— позвал любимого Одесса, легонько прислоняясь губами ко его лбу и прикрывая глаза. — Ты уж это, извиняй, шо задремал — совсем солнце разморило. Эх, ма, печёт-то безбожно! В ответ Дунайский просто уселся на мягкую траву и головой своей русой прислонился к плечу чужому — сильному, надёжному. Леша же притянул Женю к себе поближе, приобнимая его свободной рукой. Нет уж, такое счастье он никогда больше от себя ни на шаг не отпустит. Слишком уж любит он этого одессита. Недовольного, ворчливого, вредного, но такого красивого, работящего, бесстрашного, креативного и творческого, что аж коленки подкашиваются. Донской искренне не понимал, почему его возлюбленный не видит очевидной вещи — своей собственной красоты. Почему он, будучи хитрым и сообразительным, не понимает, насколько он сам по себе является уникальным человеком! Насколько он — Одесса — красив и безупречен. Жемчужина чёрного моря, город бесстрашных моряков — ведь всё это про него! Леша наклоняется к уху сидящего Жени и тихо-тихо (очень нежно и осторожно, чтобы не спугнуть его покой) шепчет: — Ты у меня самый-самый. Самое мое дорогое сокровище, слышишь, Женька? А Женя слышит. Но сказать, к сожалению, ничего не может. Из глаз вырывается так тщательно скрываемся им слеза. Непрошеным гостем она катится все ниже и ниже. "Слава Богу, Лёша не видит." — думает Дунайский. А может быть Лёша и видит. А может быть он и сам пустил слезу. Ещё и филин не кричал в густом пролесочке, А я задернула все занавесочки, Перебрала постель, отдвинула засов... Ну что ж ты не идешь, моя любовь? Перебрала постель, отдвинула засов... Ну что ж ты не идешь, моя любовь?