Дай же больше

Когда все узнали, что Боруто с Мицки сошлись, то были рады, ведь оторву Боруто теперь было кому усмирять — Мицки действовал бы на него благоприятно, успокаивая. Только вот в реальности всё было наоборот. В одной конкретной плоскости так уж точно. Просто кто бы мог подумать, что нервный, вечно перевозбуждённый Узумаки в постели окажется таким… нежным, мягким, таким деликатным, что от долгой ласки, прелюдий Мицки будет просто плавиться, да так, что будет щемить в груди от нежности, а в глазах собираться слёзы из-за невыносимого чувства тепла, любви — будто сам бог его ласкал. Боруто был таким неторопливым, таким чутким, что Мицки всё не мог нормально дышать в его руках, буквально задыхаясь от такой нежности, кончая ещё до того, как Боруто в него входил. Каждый их секс был воплощением самой настоящей, сладкой, бережной, чуткой любви, от которой всё тело Мицки тряслось мелкой дрожью, а глаза были ослеплены небесным светом. Это было неожиданно, что в таком ярком, непоседливом Узумаки было бескрайнее количество такой нежности. Никто бы и подумать не мог о таком, но было прекрасно. На самом деле, восхитительно. Только вот никто также представить не мог, что тихий, спокойный, всегда такой возвышенный Мицки в постели будет… желать всего, как самая последняя шлюха. Он хотел всего и сразу, резко, безудержно, чтобы стонать во весь голос. Впрочем, он и стонал, пока медленно и нежно Боруто доводил его до какого-то исступления, когда Мицки ничего уже не соображал и просто растекался по кровати, до души пронизанный любовью. Это было бесспорно прекрасно, и Мицки наслаждался, как каким-то наркотиком, каждый раз впадая в эйфорию. Боруто так его ласкал, проходясь экстазом по каждому нерву, что пальцы поджимались, а из головы вылетало всё — Мицки в процессе совершенно забывал, что он что-то там хотел. Да и вообще забывал — кто он такой. Однако страсть внутри него бурлила, кипела, хоть этого и не было видно под светлой кожей и всегда спокойным лицом. Но он жаждал чего-то крепче, сильнее. Член Боруто конечно был хорош, такой налитый, сочный, плотный и горячий, что его не хотелось выпускать из себя, хотелось вечно сосать, но слишком уж ласково Боруто подготавливал Мицки и слишком плавно двигался. Это было великолепно всегда, но всё же чего-то не хватало. Не хватало такой же сильной, обжигающей страсти. Мицки намекал Боруто, осторожно просил немного попробовать другое, немного добавить жара в их занятия любовью, но что бы он не надевал на себя для этих игр, в какой бы позе они не были, как бы Мицки не просил сделать хоть что-то, в итоге, он оказывался обессиленным с заплаканными глазами от щемящей сердце нежности. Мицки всегда забывался в этом, не вынося такого ласкового, протекающего сиропом напора любви Боруто. И всё же после того, как он приходил в себя, после экстаза — не хватало того жара, что так и продолжал бурлить в нём, проситься наружу. Но Боруто всегда вот так вот лаской всё сбивал, как бы Мицки не просил, как бы не старался — Узумаки мягко улыбался и доводил его до отключки своей нежностью. И приходилось только вздыхать, получая вдоволь любви, но не получая страсти. Мицки просил долго, расстраивался даже, потому что ему хотелось выпустить из своих вен страсть. Но не удавалась. А хотелось это прочувствовать, хотелось удостовериться, на своей коже увидеть — как Боруто его любит, что Мицки его. Хотелось запечатлеть это хотя бы в памяти, хотелось, чтобы Боруто наконец-то поставил на нём «метку». Может, и глупо, но Мицки до дрожи желал, чтобы Боруто его укусил и разукрасил кожу засосами. Это желание ввинчивалось в мозг, засев там, в конце концов, как нечто необходимое. Потому что Боруто был настолько нежен, что иногда казалась, что этого всего не было. А Мицки хотел прочувствовать на себе, увидеть подтверждение, понять — он правда под Боруто. Ему нужно было это, хотелось видеть страсть. Только вот Боруто всегда отказывал и лишь нежно целовал. Приятно до дрожи, до выгибающегося тела, но… не то. Мицки закусывал губу от досады и просил, умолял уже почти — хотя бы там, где никто не увидит. Даже спускал с плеч кимоно, прося Боруто. Умоляя почти со слезами. Они даже немного поссорились, когда Боруто пытался его убедить, что не нужно такого. Но Мицки уже просто не мог выносить этого желания, его трясло, как зависимого, и он делал то, что не делал никогда — требовал. Требовал от Боруто хотя бы одного единственного засоса, синяка. И как внутри всё восторженно дрожало, когда Боруто спасовал перед ссорой и сдался. Мицки стонал от восторга, дрожа под ним, пока Боруто целовал шею, он вцепился ему в волосы и прижимал так сильно, как никогда, и наверное кончить был готов от этого. Он трепетал от восторга, представляя, что его ожидает после на шее, и с благодарностью стонал, погружаясь в нежность Боруто, который конечно просто не мог обойтись без неё. Но это было вдвойне прекрасно. И когда Мицки пришёл в себя наконец-то, уставший, со слабыми от наслаждения ногами, то немного удивился, что Боруто не было в доме, но всё же с замиранием сердца пошёл к зеркалу, трогая кожу, будто пытаясь пощупать засосы. Он был взволнован и так жаждал скорее увидеть эти отметены на себе. И лишь растерянно замер перед зеркалом, не видя ничего. Только его светлая, гладкая кожа. Лишь немного красноватая. Он замер, будто влетел в невидимую преграду, а потом судорожно вдохнул, давясь болью, обманом. Боруто просто закрутил ему голову и сбежал, обманув. И сейчас это было как… предательство. Мицки ведь так его умолял, а он просто трусливо сбежал. Обманул, в глаза смотря, согласился выполнить просьбу Мицки и… ничего не сделал. Как это больно, как обидно, даже в глазах щипало и в груди болело. Мицки был так зол на Боруто, что, казалось, даже задыхается. А тот так ни до ночи, ни до утра и не появлялся дома, трусливо прячась где-то. Лишь к следующему вечеру вернулся, но Мицки был так зол, что… губы сжимались, и он даже не смотрел в его сторону, не реагировал. Да и одеяло с подушкой ждали Боруто в прихожей. Под дверью ванной. Ну или в кухне, если бы тот осмелился пойти к холодильнику. Мицки же от разочарования и боли предательства просто держал Боруто в холодной, равнодушной осаде. Расстраиваясь почти до слёз в комнате в одиночестве. Конечно же, Боруто тогда тоже был тихим, не лез, конечно, позже пришёл мириться и долго просил прощение, пока Мицки давился обидой. Долго Узумаки ходил кругами, но не мог же Мицки всегда обижаться. Он отвык быть один и хотел быть с Боруто. Не хотел ссориться. И скучал по нему. Любил ведь сильно. И нельзя ведь было злиться вечно, так что понемногу они помирились, Мицки перестало рвать изнутри, а очередным нежнейшими актом любви сердце, казалось, успокоилось, и стало, как и прежде, спокойно и комфортно. Хотя желания так никуда и не девались. Позже он снова просил украсить себя засосами. А Боруто… он снова улыбался, успокаивающе и немного виновато, и Мицки уже точно знал, что лживо. Чувствовал, что тот снова сделает лишь видимость. И снова такая обида поднялась внутри — он ведь не так много просит, даже не про связывание говорит, а всего лишь засосы! Так неужели так сложно?! Хотя бы немного, хоть один! — Нет, не смей меня обманывать. — Зашипел он, когда Боруто приблизился, чтобы нежно поцеловать, приложил горячие ладони к талии. Узумаки вздрогнул и опешил — такое поведение не в характере спокойного, возвышенного Мицки. Но обида и желания были сильнее привычного поведения. И губы сжимались в тонкую линию, пока он с вызовом смотрел на Боруто. Мицки не был готов ещё раз терпеть обман и хотел стоять на своём, не смотря на то, что Узумаки отводил глаза и отдалялся, виновато, трусливо избегая этой темы, повторяя, что Мицки, им, это ни к чему делать. Мицки задыхался от обиды и несправедливости — у него ведь такой прекрасный любимый, а не может дать ему то, что он так просит, умоляет. Нечестно! И так злит! Он ведь не просит ничего странного. — Прекрати, Мицки, давай не будем… ты так красив, не нужно этого на коже. — Виновато, устало вздыхал Боруто, пытаясь его отговорить. — Но я так хочу, пожалуйста, что в этом такого? — Повторял он всё одно и то же, ощущая, как внутри снова закручивается противный ком обиды и злости. — Это глупости, не думай. — Мягко улыбался Боруто — так раздражающе сейчас — нежно касаясь щёк. — Я хочу. — Упрямился он, чувствуя, что скоро в глазах поплывёт от собирающихся отчаянных слёз. — Не нужно… — Всё так же мягкая улыбка. Мицки судорожно вдохнул сквозь стиснутые зубы. — Нужно! — Вскричал он. Ком внутри прорвало. За все эти годы их отношений. — Я просто хочу этого! Я устал просить, я… Я хочу это ощутить, хочу увидеть, понять, что я твой. Просто хочу! — Кричал он, пока Боруто отшатнулся от него в шоке. — Мне нужно, мне кажется, будто ничего нет, да… да тошнит уже от того, как ты нежен! — Сорвалось что-то глупое с языка, и Мицки сразу же понял, что это не то, а Узумаки вздрогнул, будто в него кунай вогнали. Мицки закрыл лицо руками и старался дышать. — Прости, я не хотел. Мне нравится, как ты нежен, я люблю тебя, но иногда, кажется, будто этого нет, я хочу ощутить это сильнее, хочу увидеть это подтверждение, потому что иначе оно уходит, как вода из рук. Я просто хочу этого, а ты даже такое не можешь дать! — Горько выкрикнул он с болью и тоской, обидой смотря на ошарашенного Боруто. Всё это звучало и больно, и вроде, честно же. Но как-то, кажется, не красиво, но так нужно Мицки. — Ты так всё время стараешься нежничать, что это оказывается чем-то ненастоящим, а мне нужно ощутить это, увидеть подтверждение. — Пытался объясниться Мицки, разрывая тяжёлую, не комфортную тишину, пока Узумаки перед ним так тяжело голову и плечи опустил, получив такой удар. — Я… мне просто хочется чего-то не такого эфемерного, как твоя нежность… — Несчастно пытался оправдаться Мицки. Не так он себе это представлял, не того хотел. Но уж точно не ожидал, что Боруто просто молча уйдёт, и придётся так долго тоскливо ждать. Мириться потом. Только вот Мицки не ждал, что Боруто так обидится, что ему придётся выпрашивать прощение у Узумаки. За что? За то, что тот не давал Мицки должного? Обманул? За то, что Мицки из-за этого сорвался? Вечер был каким-то абсурдным, а обида, недовольство Узумаки слишком сильно выбивали в этот раз Мицки из себя. Потому что это он тут был обижен и обделён. Но нет, Боруто воспринял эти слова на свой счёт, и вёл себя так, как когда-то в детстве, когда кто-то сравнивал его со старшим Узумаки или не достаточно серьёзно воспринимал. Он обиделся так, будто бы Мицки прошёлся по его больной ране, а не просто просил выполнить свою маленькую прихоть. И от этого такое возмущение поднималось, что снова закручивалась ссора. Такая несвойственная в их доме и такая… нечестная, по отношению к Мицки. Слово за слово, и Мицки сам не понял, как снова его всё довело, и он выкрикнул: — Да ты даже трахнуть меня нормально не можешь! Это было зло, возможно, чересчур, но и отчаянно, потому что, как бы Мицки не любил нежность Боруто, насколько бы не ощущал эйфорию, ему не хватало хоть какого-то чувства реальности. Страсти. Подтверждения их отношений. Как бы глупо это ни было… Боруто из-за этого вздрогнул и напрягся, зло сжимая зубы и кулаки, пялясь на него потемневшими глазами. Упёрто, решительно, как умел где-угодно, кроме отношений с Мицки. Но теперь так Узумаки смотрел на него, потому что Мицки сделал то, чего никогда не делал — упрекнул Боруто, что тот чего-то не может, задел самое болезненное. Мицки на секунду даже подумал, что Боруто будет с ним драться, когда тот подался резко вперёд. Ведь никогда особо такого взгляда из Узумаки не удавалось выбить где-то, кроме миссий, тренировок, в самом крайнем случае. Он даже вздрогнул и отшатнулся заторможенно, но Боруто лишь схватил его у локтей и резко прижался губами к губам, нервно, жгуче тычась языком в рот, будто бы они снова были мелкими и не умели целоваться. А после этого недолгого, рваного поцелуя Боруто прижался губами к шее и… укусил. Причмокнув ртом, сжал кожу зубами. — Ай! — Вскрикнул Мицки от такой внезапности и прошившей кожу неожиданной боли. Конечно, это было не так, будто Узумаки собирался его до крови укусить, но всё равно было ощутимо. Правда, после этого вскрика Боруто отстранился в замешательстве из всё той же злости и нервов, и беспокойства, смотря на ошалевшего Мицки. Этот шок висел в воздухе, задержав стук сердца и будто застыв во времени. Мицки не мог в это поверить. Лицо Боруто дрожало между своим упрямым гневом, недовольством и беспокойством, виной, а шея Мицки пульсировала теплом и незначительной болью. Сердце разогналось, в шоке колотясь, подгоняемое осознанием, и он схватил Боруто за щёки, сам целуя его — страстно, заполошно, сбиваясь, путаясь и стукаясь зубами. Потому что внутри так звенело от восторга! Так трясло, что светлые пальцы на лице Боруто дрожали. Но он цеплялся в парня в восторге и нежелании останавливаться, желая разжечь его сильнее. Чудо, но Узумаки поддался на эту провокацию, так же страстно — в самом деле страстно! — целуя его и ощутимо сжимая руками бока. Он впивался поцелуями в шею, и Мицки мешал шокированные вскрики с восхищёнными стонами, прижимая к себе Боруто и действительно ощущая это покалывание. Он стонал во весь голос, подбадривая Узумаки, прижимал его, цеплялся ощутимо в плечи и спину, сдирая футболку, и порвать хотел одежду на них. Не получилось, правда, ведь они отстранились друг от друга, чтобы её скинуть, но всё же что-то треснуло, подгоняя эмоции Мицки, заставляя возбуждённо, в ожидании сжиматься непроизвольно. Как это было восхитительно сладко ощущать эту лёгкую боль на шее, на груди, куда Боруто спускался, что он, казалось, заплачет. Или голос сорвёт, если будет продолжать так стонать на каждое касание. Впрочем, замолкать он не хотел, а лишь больше и быстрее желал Узумаки, выгибаясь на встречу. На растяжке конечно же Боруто не торопился, снова делая медленно, но… так резко и грубо в сравнении со своей обычной нежностью, что у Мицки ноги дрожали от восторга, пальцы поджимались. И кончил он от этого быстро, ещё до того, как Боруто закончил и вошёл, сжимая Узумаки, притягивая к себе. Это было совсем другое, нежели когда любимый доводил его до экстаза медленно и томительно, но это тоже было невероятно. И потому что Боруто его услышал, и потому что страстно, и потому что Узумаки следом, когда тело начало отпускать после оргазма вошёл в него, двигаясь ритмично и слишком быстро для своих привычных плавных движений. Сердце разрывалось от восторга, трепетало, подгоняя то вверх к экстазу, то расплакаться оттого, что мечта исполнилась, что страсть наконец-то раскрасила тело. Он был в каком-то ином экстазе, радуясь, слегка плача от счастья, что получил наконец-то такое долгожданное. И поверить вместе с тем никак не мог, отпустить Боруто, которого судорожно сжимал. Представить только… его нежнейший, ласковый, мягкий и неторопливый Боруто и так страстно целовал его. Кусал. Слёзы на глаза наворачивались, и он прижимался судорожно к парню, что сам тоже пребывал в подвешенном состоянии после такого. Слишком случившееся выбивало из колеи, ошеломляло. Настолько, что даже отойдя от расслабленности в теле, всё равно было сложно осознать, вместе с тем мысленно пребывая где-то в эйфории. Будто бы пьяно или под каким-то лекарствами. Но Мицки всё-таки поднялся на ноги, набросил на плечи кимоно и побрёл к зеркалу, трогая шею, и восторженно вдохнул, правда, видя на себе такие отметины. Страстные, настоящие, от которых расплывалось в глазах, а в груди щемило до щенячьего восторга и визга. Не меньше, чем от концентрированной нежности Боруто. А ещё глубоко под кожей горело страстью, согревая и, кажется, придавая сил и ещё больше любви. Теперь Мицки был абсолютно удовлетворён, поглаживая пальцами красноватые следы.