Венчающая север Арата

      Чимин подскакивает на постели, роняя небольшую тряпицу на поджатые колени. Бегающим взглядом проходится по комнате, медленно осознавая, где находится. Как оказался здесь — помнит смутно.       Вчера, сидя в соседней комнате, юноша настолько расковырял собственное нутро нескончаемым потоком уничтожающих мыслей, что довел себя до состояния полубреда. Не понимал, как поступить — остаться в чужом замке или умчаться в Дагрихан, несмотря на глубокую ночь. И совершенно не осознавал собственных действий, когда крадучись пробирался в комнату Юнги.       Когда тот покинул его, Чимин некоторое время провел у окна, наблюдая за удаляющимся силуэтом мужчины, что дал ему кров на ночь. Он долго вглядывался в ночной заснеженный пейзаж, ожидая возвращения Юнги, хотя знал, что к нему до завтра ни за что не зайдёт и ни о чем не попросит.       Он ждал просто так.       Чтобы знать — временное спасение за стенкой, рядом.       Но когда понял, что тот либо придет поздно, либо не придет до утра вовсе, в голове болезненно запульсировала мысль, которую Чимин сначала отгонял, но в итоге с которой совладать не смог.       Словно одержимый он довольно долго стоял под скрытой дверью, поглаживая ручку, а после решился войти.       В комнате Юнги было довольно свежо, потому как он всегда распахивает окно в течение дня, впуская ледяной воздух и свежесть. Глаза Пака быстро привыкли к свету, и он после этого осмелился подойти к небольшой тумбе у кровати, чтобы зажечь свечу. Взяв длинную горящую палочку, юноша начал изучать пространство, глазами жадно цепляясь за каждую деталь.       Спальня в теплых тонах, что удивило. Ведь Чимин предполагал, что у Юнги довольно бесцветная комната, серая, возможно темноватая, но не такая: стены выкрашены в теплый бежевый, нейтральный цвет; дерево на полу темное, но с золотистым отливом; из мебели огромная кровать, заправленная белыми покрывалами и усеянная подушками цвета горького шоколада, большой платяной шкаф, две тумбы, одна из которых между кроватью и креслом, другая в углу комнаты. Довольно просторно, а потому пустовато из-за малого количества мебели, но это так подходит Юнги. Чимину пришлось по душе абсолютно все, но в особенности запах. Здесь витает его аромат, тонкий и едва уловимый, но прийди сюда юноша с закрытыми глазами, сразу бы узнал, чья это спальня. Ему хватило всего нескольких встреч, чтобы навсегда в памяти сохранить запах Юнги.       Он кружил и кружил юную больную голову, толкая на ещё более безрассудные поступки. Пак чувствовал себя негодяем, когда подходил к шкафу, но остановить себя не мог. Не смог и тогда, когда пальцами неторопливо оглаживал каждую вещь, что висела внутри. Совершенно не смог воспротивиться неудержимому желанию взять что-то слишком личное, такое, как шарф, который носят на таком чувствительном месте, как обнаженная шея. Для Чимина этот участок тела — почти что сердце, а потому ношенный Юнги шарф это что-то сродни сокровищу.       Дрожащими руками юноша приложил мягкую ткань к лицу, потерся о нее зверьком, который в ласке нуждался, а после уткнулся носом и жадно вдохнул. Долго, почти до кругов перед глазами, он тянул и тянул этот терпкий запах, словно хотел им задушиться. В состоянии эйфории и приступе внезапного счастья Чимин доплелся до идеально застланной постели и присел сначала на край, боясь помять и оставить следы своего пребывания здесь. Но чем дольше он дышал чужой вещью, тем сильнее ему хотелось раствориться в этой комнате, слиться с ней и остаться навечно.       Он забрался с ногами на постель и улегся на бок, ни на миг не выпуская трофея из рук. В момент, когда очередной затяжной вдох почти задушил его, Чимин забылся сном, потому как не смог больше барахтаться в лавине своих ощущений, что захватили с головой.       И сейчас, когда он озирается по сторонам словно впервые видя обстановку, становится жутко и стыдно.       Юнги возвращался сюда ночью? Однозначно он был уже здесь, видел его. Ещё и укрыл. Какой позор. Юноша морщится от собственной совершенной глупости.       Тем не менее он любовно касается кончиками пальцев шарфа, поглаживает мягкость ткани, а после слезает с постели и убирает на место, больше не вдохнув его аромата ни разу.       Чимин поправляет одежду, приглаживает волосы и выскальзывает из комнаты, что теперь будет сниться ему во снах. В коридоре пусто — сейчас как раз время общего собрания слуг, что юноше на руку, ибо не придется краснеть даже перед ними.       Быстро-быстро перебирая ногами, юноша спускается по лестнице и выбегает на улицу, а после несется к площади по тропинке, которой вчера сюда же поднимался. От быстрого бега лёгкие горят, но ему нужно как можно скорее вернуться в Дагрихан. Пак может отдышаться лишь когда садится в лодку, переводит дух с пару минут, а затем берется за весла.       Когда он, наконец, входит в замок дяди, сердце его начинает стучать в разы быстрее, делая физически больно. Поглощающий целиком страх парализует и не дает сдвинуться с места, когда Чимин встречается с Намджуном прямо на пороге.       — Дядя…       Властитель молчит. Взглядом скользит по племяннику с головы до ног и возвращается к бледному как снег лицу, что застыло с одним выражением.       — Надеюсь, у тебя есть веская причина, по которой ты не ночевал дома.       От того, как спокойно говорит Намджун, юноша лишь ещё большей дрожью берется. Такое напускное равнодушие в разы опаснее несдержанной ярости.       Дядя разворачивается и неспеша направляется в свою спальню, не говоря больше ни слова, и Чимин понимает, что должен пойти следом. Как только он переступает порог, в его шею коршуном впиваются ледяные грубые пальцы и с силой вбивают в дверь. Пак ударяется затылком, вскрикивает и сразу же начинает хрипеть, потому что Намджун сжимает шею ещё сильнее, словно у него всего одно намерение — раздавить до лопнувших вен.       — Я жду объяснений, — шипит гневно в самое лицо властитель.       Но Чимин и слова вымолвить не может, задыхается и синеет, маленькими кулаками постукивая по огромным плечам дяди. Тот ещё с минуту режет злым взглядом, а после разжимает пальцы, роняя племянника на пол. Он жадно хватает широко раскрытым ртом воздух, чувствуя как он обжигает лёгкие. Хочет потереть шею, чтобы хоть как-то унять жжение кожи, но как только касается, тут же отнимает руку — больно. Мышцы и связки словно раскалены и ноют через кожу.       — Ты же сам сказал мне… — глотка саднит и горит, говорить тяжело. — Сблизиться с Юнги. Подвернулся удобный… момент.       Намджун присаживается передо все еще стоящим на коленях племянником, хищно скалясь:       — И как? Всю ночь сближался?       От подобной мысли, обернутой в этот мерзкий, ублюдский тон у Чимина крутит желудок.       — Он предложил помощь, я согласился. Ночевал в их замке.       — Какой ты у меня исполнительный мальчик, — властитель огромной лапой гладит немного сальные волосы юноши. — Так сразу и в замок, хвалю. Но больше не смей думать, что тебе позволяется ночевать в Тестано. Ты обязан возвращаться домой. Ко мне.       Последние слова Намджун особенно выделяет, указывая Чимину его вечное место и обозначая свое право на него. В миллионный раз определяя его своей собственностью, вещью, которая еженощно обязана быть рядом и служить.       — Если уж и будешь с ним спать, то делай это исключительно днем, ночью ты должен находиться лишь в моей постели.       Тошнит.       Уже не просто жгутом органы внутри скручивает, уже вовсю наизнанку хочется вывернуться. Желательно так, чтобы подонка напротив замарало.       — Только обязательно после него мойся, — гиеной гогочет властитель, вставая и собираясь выйти. — Не хочу чувствовать его запах на твоей коже и руки о его отпечатки пачкать.       Чимина выворачивает тут же, стоит дяде покинуть спальню. И он не пытается что-либо прибрать, не боится гнева за загаженный пол — ему так наплевать. Даже хочется, чтобы его наказали, да так, чтобы сгинуть уже можно было.       Юноша роняет крупные бисерины слез в рвотное месиво перед собой, чувствуя, что ещё немного, и он точно начнет сходить с ума.       

🪬🪬🪬

             Сегодня вторник, а значит завтра будет одна-единственная возможность сбежать отсюда, потому что если Чонгука поймают, то больше ни единого шанса повторения подобного не допустят. Тэхён обязательно позаботится об этом. Мальчишка уверен, что правитель вполне способен живого человека не цепь посадить, но проверять особого рвения нет, а значит завтра необходимо не совершить ни единой промашки.       Но утром Чонгук пугается от того, что что-то явно меняется: в Лазу слуг больше, чем обычно. И они поочередно выводят волков на улицу. Тех, что ещё ослаблены после ядов, оставляют, Галиеля тоже.       — Светлого утра, — чуть громче обычного звучит мальчишка, пытаясь обратить на себя внимание Ханыля, что вот-вот развернется в сторону выхода, держа в руке поводок.       — Я думал, ты ещё спишь, — радостно улыбается слуга. — Светлого утра. Не замёрз? Сегодня ночь была крайне холодной.       — Нет, все в порядке.       Если нежелательное проживание среди животных можно вообще назвать порядком.       — А что происходит?       — Сегодня же Иахифис, ты забыл?       Конечно, настолько он потерялся в днях, что и запамятовал о народном празднике.       Иахифис — значимый день для всех фусхийцев, празднуемый ежегодно. В этот праздник каждая семья всех земель северных отдает дань первым людям своего рода, благодаря их глубокой ночью молитвами и жертвоприношениями. Так как Уван — крошечная деревня, находящаяся довольно далеко от Тестано, Чонгук понятия не имеет, как самый важный праздник отмечается в главном ущелье их земель. И не знает, что волков специально в этот день выводят на площадь.       — Да, к сожалению совсем позабыл об этом, — вздыхает грустно мальчишка, осознавая, что это первый раз в его жизни, когда он в священную ночь года будет находиться не с родными, а здесь.       Уверен, Тэхён даже Лаз покинуть не позволит.       — А зачем вы всех выводите?       — В полдень все особи обязательно прогуливаются строем по площади, а после спускаются к бухте, чтобы своей энергией священных издревле хранителей заполнить все вокруг и дать защиту от зла на весь последующий год. У вас в Уване нет волков, да?       — К сожалению, нет. Поэтому у нас подобного не проводится.       — Наш правитель как-то объяснял, что этого всем селениям и не нужно — достаточно одного, но весомого обряда в Тестано. Хосок-хён это подтверждает. Жаль, что Галиель все ещё не оправился — обычно он ведет все стаи, но что ж поделать. Тем не менее, выглядит это невероятно, поэтому я рад, что в этом году тебе выпала такая возможность — увидеть это шествие.       — Очень в этом сомневаюсь, — хмыкает Чонгук. — Что ж, я не буду тебя задерживать, ты должен успеть вовремя, чтобы потом не схлопотать наказание. Светлого дня, Ханыль.       Слуга хочет ответить тем же, только вот мальчишка уже разворачивается и бредет обратно в свой загон.       Совсем скоро он остается практически один, в Лазу лишь ещё не окрепший десяток волков и Галиель напротив. Чонгук всматривается в морду сонного, но не спящего животного и… Кажется, что видит в волчьих глазах тоску. Сердце глухо щемит, побуждая к утешению. Размеренно и тихо мальчишка подбирается к загону вожака и входит. Замирает на несколько секунд у дверцы, проверяя реакцию на себя, но ничего не происходит. Галиель лишь переводит на него два огромных глаза, но продолжает смирно лежать. Что ж, знак хороший, поэтому Чонгук делает пару осторожных шагов вперед.       Сердце колотится жутко, страх облепляет с головы до ног, но какое-то глупое и немного даже наивное желание приголубить эту животину толкает мальчишку на безрассудство. Ведь из людей здесь больше никого, а значит никто не поможет, если вдруг Галиель нападет на него.       Чонгук лишь надеется на собственную удачу, не полагаясь на вопящий голос разума, который просит вернуться на свой стог сена. Он очень и очень медленно подбирается ближе, останавливается в паре шагов и кое-как приседает на корточки перед вожаком.       — Какой ты большой, — восхищенно шепчет Чонгук, впервые находясь один на один с этим величественным животным. Рядом нет стражников, как тогда на прогулке, рядом нет Тэхёна, который всегда максимально близко к существу. И от этого размер кажется ещё более внушительным, когда кроме них двоих вокруг никого.       — Я очень хорошо тебя понимаю, — набирается голоса Чонгук, но все ещё говорит очень тихо. — Я бы тоже хотел на волю, как и ты.       Страх понемногу отпускает, когда мальчишка видит, что животное слушает его. Галиель немного дергает ушами и ровно дышит, не собираясь совершать резких движений. Мальчишка осмеливается на то, чтобы протянуть руку и дать обнюхать. Но волк равнодушен, всего один раз ведет ноздрями, уже зная запах человека, который иногда мелькает рядом с его хозяином. Трогать его нельзя, Галиель это очень хорошо уяснил. Чонгук укладывает трясущуюся ладонь на пушистую макушку меж очень уж больших черных ушей и выдыхает. Животное позволяет, все хорошо. Мальчишка пару раз ласково проводит по голове, видя, что хвост волка дрожит в попытке подвигаться в разные стороны, но сил даже на это у зверя не хватает.       — Ты, наверное, очень хотел бы показать себя на площади, да? А лежишь здесь, слабый и…       «Жалкий» как-то между губ не проталкивается, застревает и сглатывается обратно. Он ведь только выглядит таким, и то лишь потому, что его насильно лишили сил и энергии. Чонгук вспоминает о Сокджине, которого сегодня здесь весь день тоже не будет. И внезапно в голову закрадывается будоражащая идея. Пробраться в комнату смотрителя. В его уголок, которым он здесь заведует. Такого шанса больше может не представиться, поэтому он должен. Даже если ничего не найдет, будет уверен в том, что сделал все, что было в его силах.       — Не боишься, что руку откусит?       Голос правителя гремит где-то сзади, заставляя тут же панически отдернуть ладонь от волчьей головы и подскочить. Чонгук оборачивается и встречается с насмешливым взглядом. Вчерашние слова все ещё стоят в ушах, обжигая обидой, поэтому мальчишка торопится покинуть загон вожака, не собираясь отвечать. Он быстро возвращается к Арате, что все это время смиренно ожидает хозяина у дверцы их загона.       Тэхён толкает язык за щеку, задетый тем, что мальчишка позволил себе наглость и даже не поздоровался. Но быстро отодвигает мысли об этом на задний план и входит к волку, присаживается перед ним и касается головы.       — Знаю, как ты любишь Иахифис, — ласковый голос правителя кажется таким чуждым и странным со стороны. — Но сегодня лучше поберечь твое здоровье, мой гром небесный.       Животное обращает всю потаенную печаль одним взглядом к хозяину, едва повиливая хвостом через силу.       — Прошу, поправляйся, остальное мне не важно, — шепчет Тэхён в загривок. На лице искреннее беспокойство за это существо.       Он оставляет скорый поцелуй на одном торчащем ухе и поднимается.       — Тебе разве не интересно, как празднуют Иахифис у нас в ущелье? — буднично интересуется правитель, останавливаясь напротив Чонгука.       — Помнится, вчера вы просили вашего брата не выпускать меня из Лаза, — насупившись, отвечает мальчишка, даже не поднимая глаз на правителя.       Он все ещё зол и смотреть в лицо Тэхёна не хочет.       — Я хочу поговорить с тобой об этом, но позже, сейчас у меня есть дела с Хосоком.       К удивлению Чонгука, тон правителя не полон язвы или раздражения, в отличие от вчерашнего дня. Да и для чего он отчитывается, чем будет заниматься? Перед ним?       — Пойдем, ты тоже должен быть частью праздника, — Тэхён небрежно толкает дверцу вперед и тянет руку мальчишке, чтобы помочь подняться. Но тот игнорирует этот жест, встает сам и, равняясь с мужчиной, заглядывает ему нагло в глаза.       — Похоже, я никогда не научусь вас понимать.       Чонгук хлопает по бедру, подзывая так Арату и направляется в сторону выхода первым, снова удивляя правителя своей дерзостью.       

🪬🪬🪬

             Мальчишка с невероятным любопытством и интересом наблюдает величественное шествие стай по всей площади, а после со всеми жителями Тестано спускается к берегу океана, где животных выстраивают в многочисленные ряды, устраивая их мордами к водной глади. Хосок, облаченный в праздничную кремовую мантию с рукавами, расшитыми камнями, стоит у главного причала. В руках виднеется небольшой продолговатый сосуд, напоминающий изящную вазу, увенчанную сотнями тончайших узоров, что были нанесены вручную ещё первыми провидцами Тестано.       — Благочестивый народ Фусхии, я рад приветствовать вас этим светлым днем, — начинает свою речь Хосок, говоря так громко, чтобы каждый услышал. — Поздравляю всех с Иахифисом, друзья! Давайте же поблагодарим наших предков, что даровали нам эти оледенелые земли, полные жизни и тепла. А так же выразим благодарность за этих невероятных существ, что защищают нас из века в век!       Провидец взбирается на длинный деревянный причал, неспешно идет к самому концу и поднимает над головой сосуд. Стоит неподвижно несколько минут, едва слышно произнося молитву на древнем фусхийском, а после переворачивает вазу, высыпая полупрозрачный порошок из особо редких трав, предназначенных исключительно для этого праздника. Холодным ветром крупицы разносятся над океаном, а позади Хосока слышится нарастающий удовлетворительный гул жителей. Каждый знает, что в этом порошке, заговоренном самыми сильными молитвами, таится великая сила. Та, что продолжает поддерживать благодать их земли.       Гуляния фусхийцев к вечеру разгораются вовсю, ведь дневные официальные мероприятия уже окончены и можно дать людям больше свободы и воли. На площади раскинуты длиннющие столы, ломящиеся от угощений, которые принесла каждая семья. Мужчины выпивают, женщины кучками болтают о том, о сем, старшие поколения запевают громкие старинные песни, а дети с животными бегают туда-сюда, носятся между волков, которые после дневного шествия свободно гуляют по площади, являясь главной частью праздника.       Юнги сидит на краю скамьи, ни на миг не переставая взглядом проходиться по пространству. Привычка следить за происходящим даже в праздничные дни всегда приходится кстати: частенько приходится разнимать перебравших алкоголя или же помогать что-то перетаскивать, что-то уносить и приносить. Да, для этого есть куча слуг, которые здесь снуют все время, но Мин чувствует себя неприспособленным к отдыху души и тела, поэтому ему больше нравится быть полезным, нежели отдыхающим.       Людей на площади неимоверное количество, потому как ежегодно прибывают жители и других селений, что по соседству. Дагриханцев здесь тоже довольно много, но Чимина Юнги сегодня не наблюдает.       Не сказать, что он печалится по этому поводу, но тревожится однозначно. Вчера они так и не успели пообщаться толком, Мин не смог выяснить причину царапин на лице и нестабильного эмоционального состояния. Кто знает, чем ему вообще оберётся ночевка в чужом ущелье.       Пока он роется в мыслях о юноше, не замечает, как предмет его размышлений появляется на другом конце площади и неловко топчется у первого ряда шатров. Но Чимин сразу же глазами хватается за силуэт Юнги, находит моментально, словно только его одного и может видеть среди толпы. Судорожный выдох срывается с губ и тут же возникает острое желание вернуться в бухту, запрыгнуть в лодку и погрести так быстро, чтобы как можно скорее оказаться в темном Дагрихане. Но как только Мин издалека замечает юношу и останавливает на нем свой взгляд, ноги Чимина тут же немеют, словно прирастают к земле и не хотят слушаться.       Как же он слаб.       Один взгляд — а он уже безвольный.       Но он не ждёт, что Юнги подойдет к нему, заведет разговор. По-хорошему, это нужно сделать Чимину — важно поблагодарить за ночлег и поддержку, извиниться за скорый побег. Сбегать вовсе невежливо и совсем не подобает ему. Поэтому юноша таки находит в себе силы и смелость, пересекает площадь и робко присаживается рядом.       — Светлого вам вечера, господин Мин, — шелестит Чимин, начиная мелко дрожать от одного обращения к этому мужчине.       — Светлого вечера, беглец, — впервые на лице Юнги можно различить едва заметную усмешку.       Юноша ощущает, как его щеки тут же начинают пылать от стыда.       — Я хочу извиниться за то, что покинул ваш замок и не попрощался. И я должен поблагодарить вас за доброту и гостеприимство… Спасибо, это очень ценно для меня.       Мин молчит, принимая благодарность. Вечер довольно холодный, но мужчине становится теплее от мягкого голоса, что кутает с каждым словом. Непривычно ощущать подобное, странно и… Категорически нельзя.       Он оборачивается к юноше, видит как тот крутит пальцы, сложенные на коленях. Чимин на Юнги не смотрит, он глазами елозит по своим дрожащим рукам, ожидая хотя бы какого-нибудь ответа.       — Почему ты плакал вчера?       К такому вопрос Пак совершенно не готов, потому заметно вздрагивает и перестает изламывать маленькие пальцы.       — Это как-то связано с тем, что твое лицо усеяно ссадинами?       Юнги трогает личное, понимая это. Но любопытство сегодня усиливается в разы.       — Господин Мин, — начинает Чимин, зная, что не закончит и свернет тему. — Вчера всего лишь был плохой день, не больше.       Его каждый день — пытка, а он так спокойно лжет.       И Мин не глупец, обман чувствует сразу же. Но видит, что юноша не настроен на беседу, тем более такую личную, поэтому предлагает следующее:       — Что ж, понимаю. У всех такие бывают. Знаешь, что делаю я, когда у меня день особенно паршивый?       — Что же? — Чимин, наконец, поворачивается к Юнги, удивляясь внезапно понятому факту: они вот так запросто сидят и общаются, хотя ещё с неделю назад подобное казалось юноше чем-то недосягаемым и невозможным.       И если Мин ещё минуту назад сомневался, стоит ли попытаться совершить задуманное, то как только увидел эти невинные глаза, полные неподдельного интереса, то сейчас точно уверен, что хочет поделиться.       Уверен — Чимину это нужнее.       — Пойдем, я тебе покажу.       Пак не задаёт вопросов. Не пытается отказаться. Он просто идет следом. Честно сказать, ему интересно до жути, куда его может отвести Юнги, но если говорить ещё честнее и без утайки — ему плевать. Юноша готов идти за этим мужчиной даже без конечного пункта назначения, без цели, к которой тот его поведет.       Готов следовать по пятам, пусть тот только скажет, как сейчас.       Идут они не так уж и долго, Юнги освещает дорогу факелом, то и дело оглядываясь на юношу, чтобы проверить, что тот нигде не провалился и идет за ним. Они обходят Лаз, поднимаются по еле различимой тропинке вверх и входят в мрачный лес, погруженный во тьму и тишину. Не доходят до самого его конца, который где-то на верхушке крутого холма, а сворачивают вправо, ещё дальше уходя от ущелья. Внезапно стена из деревьев кончается и даже в темноте можно разглядеть небольшое углубление в пригорке.       — Дай мне руку, здесь местами большие валуны, — не оборачиваясь произносит Юнги, протягивая свободную ладонь себе за спину.       Чимин хватается за нее своей замерзшей и сразу же чувствует, как мужчина крепко стискивает его пальцы своими, а после чуть тянет к себе ближе, чтобы лучше ощущать за спиной. Мин прав: громадных камней здесь очень много, то и дело приходится подниматься на них, а потом спрыгивать. И каждый раз, когда Пак собирается соскочить со скользкого булыжника, Юнги подает ему руку, чтобы тот приземлился осторожно.       — Все в порядке, ты не устал? — интересуется мягко мужчина, когда они преодолевают очередную кучу камней.       — Нет, — коротко бросает Чимин, тяжело дыша.       Наконец, валуновая тропа кончается, и мужчины подбираются ко входу в какую-то пещеру, которая в первую же секунду настораживает юношу. Он крепче сжимает пальцы Юнги и стопорится на входе.       — Что такое? Боишься пещер?       — Темноты…       Мин сдерживает смешок, видя, с каким серьезным лицом Чимин произносит это. Становится даже совестно, и Юнги что-то отвечает, но юноша уже плохо слышит, утопая в мерзких воспоминаниях.       «Ему исполнилось шестнадцать, но праздника он не ощущал. Более того, хотел, чтобы этот день никогда не наступал — лучше бы он и вовсе не рождался. Но тем не менее сегодня он получил какие-никакие подарки, которыми дядя не обделил его, уже поел праздничного торта и выпил чаю. Отпросился у Намджуна покинуть застолье, на которое тот пригласил своих близких людей и даже слуг. Очень хотелось закрыться в комнате и хотя бы ненадолго отвлечься, забыть все те сальные взгляды и улыбки, которые дядя весь вечер метал в его сторону словно молнии.       Чимин раскинулся на постели, глядел в потолок и считал минуты до окончания этого дня, настолько хотелось уже закончить весь этот праздник лицемерия и фальшивой родственной любви, которую Намджун зачем-то пытался всем вбить в головы. В дверь постучали, мальчишка сказал «Войдите», догадываясь, что это явно кто-то из прислуги, потому как дядя никогда не стучался.       — Чимин-хён, — в проеме возникло смуглое лицо Тэян, сына поварихи в замке. — Могу войти?       — Можешь, если перестанешь звать меня хёном, — насупился мальчишка, но тут же звонко рассмеялся, когда десятилетний мальчуган запрыгнул на него сверху и начал щекотать.       — С днем рождения! Прости, что я без подарка, но на этой неделе мне не выделили никаких карманных денег, — печально отозвался мальчик.       — Глупый какой, мне не нужны подарки, у меня их вон, — Чимин махнул на стол в углу комнаты, где огромная куча подарков норовила проломить столешницу. — Мне хватит того, что ты пришел ко мне.       — Мы будем играть сегодня? — в глазах Тэяна заплясали озорные светлячки, и он снова потянулся к бокам Чимина, чтобы защекотать.       — Только попробуй ещё раз меня довести до смеха, — Пак перехватил маленькие детские ручки и улыбнулся. — В прятки?       — Да! Ты ищешь!       И мальчишка тут же соскочил, не дав даже возможности оспорить выбор водящего.       — Вот ведь мелкий негодник, — возмутился Чимин, а после принялся громко считать.       Досчитав до двадцати, он вышел из своей комнаты и пошел по коридору, во весь голос крича имя друга и надеясь, что тот, как и обычно, выдаст себя лишними движениями и шорохами. Пак обошел почти все комнаты на этаже, но ребенка нигде не было. Оставалась лишь подсобная комната, в которой хранилась всякая хозяйственная ерунда по типу швабр и тряпок. Это было любимое место, где всегда прятался Тэян, поэтому сомнений не оставалось.       — Когда ты уже выберешь себе новое место? — смеющимся голосом спросил Чимин, зайдя внутрь и оставив за собой дверь раскрытой, чтобы видеть, что внутри.       — Тэян? Я нашел тебя, выходи, — юноша зашел чуть дальше, продвинулся между полок, что тянулись до потолка, заглянул за каждый стеллаж, но ребенка не было. Пак остановился и начал прислушиваться, но услышал только громко захлопывающуюся дверь, напугавшую резкостью звука. Юноша встрепенулся и хотел было развернуться, чтобы выбраться из комнатушки, но даже этой доли секунды не хватило — сзади тут же обвили за талию сильные руки и прижали к себе с явной животной жаждой.       — Почему ты со мной никогда не играл в прятки? — гадко прошептал Намджун прямо на ухо, пока Чимин дрожал от ужаса в его хватке.       Именно поэтому.       Потому что мерзко и ужасно.       — Как же ты вкусно пахнешь, — губами дядя провел по мягкой мочке, а после оставил влажный, гадкий поцелуй на шее в области ключицы, что выглядывала из-под парадной рубашки.       Руки Намджуна от талии переместились ниже, одна бесцеремонно легла на пах, а вторая сзади сжала ягодицу, да так сильно, что Чимин пискнул от боли.       Член подростка животно наминался дядиной рукой, пока глаза жгло от слез и отвращения к этому человеку. Глотку пережало, кричать не было сил и смысла. Никто ведь не сможет помочь.       Чимин молился лишь о том, чтобы сегодня дядя не зашел дальше этих манипуляций, а до этого было уже рукой подать.       Властитель глухо стонал племяннику на ухо, пока вовсю ласкал чужую плоть, намереваясь сделать ее тверже, но Пак настолько был объят кошмаром, что тело совершенно не реагировало. И это бесспорно злило дядю, юноша знал, что может за это схлопотать, но ничего поделать не мог — у него не вставал.       Обычно Намджун достигал того, что член худо-бедно твердел, он касался его руками, возбуждаясь от этого действия, да так, что начинал параллельно ублажать себя и кончал каждый раз. Но сегодня Чимин не смог заставить свой орган хотя бы как-то мало-мальски отвердеть.       Ему. Слишком. Страшно.       Слёзы душили, а сердце готово было выскочить наружу, лишь бы больше не биться в теле, что так нагло мучали.       Темнота, казалось, стала ещё гуще, ещё плотнее, а дышать и вовсе уже стало нечем. Юноша начал глотать воздух чаще, но его не хватало и не хватало. Намджун испугался, отскочил от племянника, но тут же схватил за руку, вытащил из подсобки и, прижав Чимина к стене, стал хлопать по бледным щекам.       С того дня властитель больше не совершал подобного до наступления совершеннолетия, но не переставал пошло намекать на то, что будет делать с ним после его восемнадцатого дня рождения».                     — У нас есть огонь, Чимин.       Юнги обеспокоенно вглядывается в объятое пеленой лицо юноши, который мыслями сейчас явно далеко отсюда.       — Там не будет темно.       А Чимин боится не самой темноты, а того, что она может снова обернуться его дядей.       — Извини, я… — Мин чувствует себя глупцом, который тащил юношу через лес и камни к какой-то пещере, которую показывать его никто даже не просил. — Даже не спрашивал, хочешь ли ты пойти. Давай руку, мы вернемся назад.       Пак постепенно приходит в себя и слышит последнее сказанное Юнги. Пугается, что своим оцепенением и невниманием мог обидеть его, да и уходить он не хочет, очень любопытно увидеть то, что ему хочет показать мужчина.       — Нет, господин Мин, прошу прощения, — Чимин берется за вытянутую ладонь так просто, будто они каждый день так делают. — Только… Не отпускайте меня.       Сам не осознает, как подобная просьба слетает с обветренных на морозе губ, но если Юнги и вправду отпустит, у юноши очевидно случится истерика.       — Не отпущу.       И ведет за собой во мрак, который разгоняет ярким отсветом жаркого пламени факела. Внутри довольно узко, но им вдвоем хватает места, чтобы идти рядом друг с другом. Чимин намертво держит руку Юнги, словно ребенок, который до ужасного боится потерять родителя в толпе. Постепенно луза расширяется и Мин выводит юношу в небольшое пространство, от вида которого захватывает дух: ледяная пещера в свете огня сияет ледяными потеками по всей площади. Замороженные узоры и справа, и слева, и сверху, в то время как под ногами все довольно протоптано и гладко. Несколько рядов длинных прозрачных сосулек тянутся по верху и немного заходят на стену. В полумраке и мерцающем свете факела все сверкает, как снег на солнце в дневное время суток, только в разы сильнее.       — Это невероятно… — шепчет Чимин, озираясь по сторонам и боясь шелохнуться.       Юнги проходит в центр, где только сейчас юноша замечает небольшое бревно, на которое брошена меховая накидка.       — Думаю, что об этом месте никто не знает, — Мин устраивает факел в стоящей рядом с бревном подставке, которую он принёс сюда много-много лет назад. — Тем лучше. Я прихожу сюда, когда на душе совсем тоскливо, прячусь, если можно так сказать.       Пак поднимает голову к сосулькам, что так заманчиво выглядят и тянет к ним пальцы, проходится по острым кончикам и переводит взгляд на Юнги.       — И часто вы сюда приходите, господин Мин?       — Прошу, ты можешь звать меня Юнги? От твоего «господин» меня коробит.       Чимин столбенеет и хочет попробовать, но язык не слушается.       — Ну же, — внезапно улыбается мужчина, видя смятение на юном лице. — Попробуй, это не так уж и сложно.       — Я не могу, позвольте обращаться как и прежде, — Пак мнется с ноги на ногу, не зная, куда теперь себя девать.       — Присядь, — мужчина хлопает пару раз по накидке рядом с собой, не сводя глаз с Чимина, который послушно подходит и опускается на мягкость шерсти.       — Для тебя я — Юнги, хорошо? Я тебя в свое святилище впустил, — картинно изрекает Мин, сдерживая очередную улыбку. — Доверился, показав свое убежище. Так и ты можешь мне довериться, Чимин. Ну же, Юнги?       Близость его кружит голову, а такие речи подхватывают волнительное состояние и усиливают в разы, отчего Чимин прилипает к бревну и не может даже пошевелиться. Если он повернется, то осознает, насколько они сейчас рядом. И точно свихнется.       Сердце заходится особенно быстро, когда он все-таки решается.       — Юнги.       И выдыхает так шумно, будто груз долгожданно сбрасывает. Но на самом деле только-только начинает его брать.       — Не сложно ведь? — Юнги приятно слышать, как мягко его имя из уст этого юноши звучит. — Так вот, теперь отвечаю на твой вопрос: сейчас не так уж и часто бываю здесь, потому что работы стало больше. Но как только выдается возможность, то я стараюсь заглядывать сюда. Тут я душой отдыхаю.       — Простите за глупый вопрос, но зачем вы меня сюда привели?       — Предполагаю, что если понадобится помощь, мою ты ещё раз не захочешь принять, а поэтому хочу, чтобы у тебя было место, куда ты сможешь пойти, если не сможешь просить.       Мин поворачивается к Чимину и склоняет немного голову в ожидании ответного взгляда. Странно, но так хочется, чтобы этот робкий и всегда перед ним немного растерянный юноша сейчас повернулся.       И Чимин, ощущая на себе пристальный взгляд, немного обращается к нему лицом, несмело поднимая глаза.       Юнги не знает, каково это — влюбляться, но сейчас внутри него ощутимо что-то трещит по швам, руша всё, что он прежде знал. И ему так сильно нравится это чувство. Он ощущает в районе груди неестественный жар, какого прежде не знал — и это от одного лишь взгляда.       — Приходи сюда, когда не знаешь, где можешь укрыться от бед…       Голос непривычно глух и тих, но Мин уже не старается исправиться, сделать его тверже, потому что не может. В момент, когда их взгляды пересекаются, мужчина, оказывается, мало о чем может думать. И почему-то осознает это сейчас, когда они вдвоем сидят в его маленьком ледяном логове.