Венчающая север Арата

      Всю обратную дорогу Юнги молчит, коря себя за некоторую откровенность и немного распахнутую душу. Но ничего не поделать, ведь он уже показал довольно сокровенное, чего жалеть? Да и внутри теплится уверенность в том, что Чимину можно доверить всё. Пак семенит за мужчиной, опустив голову вниз, чтобы даже в темноте Юнги, обернувшись, не смог разглядеть не сходящего с нежных щек румянца.              Они были наедине.       Рядом сидели.       Говорили.              Чимин все ещё не верит, что это было. И как было. Трепетно и волнительно, до того прекрасно, что сердце ещё не скоро успокоится и сможет биться ровно.              Вот бы они могли так… Всегда.       Чимин только об этом может думать, только этого жаждет так искреннее, разумом горько осознавая невозможность своего дебильного желания.              — Что ж, — мнётся Юнги, когда они уже около площади на тропинке, что расходится в разные стороны. — Спасибо за этот вечер.              Мин едва заметно дергает ладонью около бедра, намереваясь вскинуть руку и хотя бы как-то неуклюже коснуться плеча юноши, но тут же останавливает себя, прижимая пальцы к телу.              — Это я вас благодарю, госп… Юнги. Лучшего Иахифиса у меня ещё не было, — от сказанного сам же ещё больше вспыхивает и делает шаг в сторону, желая сбежать.              Юнги кивает, больше не зная, что сказать, и Пак спешно разворачивается, пытаясь глотать воздух. Ему слишком душно. Он почти бежит в гущу толпы, но тут же застывает, как только среди жителей Тестано сразу же замечает выделяющегося среди всех дядю. Он неторопливо прогуливается на другом конце, словно голодная гиена, а у юноши ноги к липкому снегу шьются. Но он знает, что Намджун приплыл исключительно за ним, а потому не скрыться. И он на ватных ногах ступает вперед, мимолетно радуясь только одному: Юнги уже вряд ли покажется на площади, а значит и не узнает о его связи с Намджуном.       

🪬🪬🪬

             Чонгук и вправду зарыт лицом в свой стог сена, что все это время служил ему постелью. Мальчишка пытается в солому выкричать все свои эмоции, что рвут нутро на части. Никогда в жизни не был так взволнован до трясущихся ног. Никогда в жизни не ощущал так сильно бьющегося сердца, что норовит пробить грудную клетку. Никогда в жизни не ощущал такой величины мурашек, облепляющих позвоночник. И единственное, что может хотя бы немного унять его состояние — протяжный крик, громкость которого тонет в мягкости сена, пока его тонкие ветки колят юное лицо.              Чонгук ерзает на куче, успокаиваясь и затихая, но тем не менее всё его естество ещё трепещет и не знает, куда податься, чтобы это прекратилось. А мальчишка хочет, чтобы прекратилось: уверен, что подобное испытывать нельзя. Правитель для него — далекое и недоступное, то, что никогда не сможет быть его. Их положения совершенно различны и ни одна душа во всей Фусхии не сможет ни единого доброго слова сказать в сторону их союза, если хотя бы на миг задуматься о его возможности.              Поэтому Чонгук намеревается выдрать сразу же то, что вот-вот пускает корни вглубь его души. Только как? Можно ли голыми руками под кожу забраться и выдернуть все, что уже расползается густым плющом? Можно ли наизнанку вывернуться? Он обязательно придумает, как.              А пока он оборачивается на вошедшего в Лаз: Юнги шуршит настилом, двигаясь быстро и уверенно.              — Ну что, как наш смотритель? Появлялся? — Мин входит в загон к Чонгуку, отмечая алеющие щеки мальчишки. Не обращал раньше внимания на это, а сейчас подметит у каждого, ибо у самого пылают.              — Он заглядывал, проверял Галиеля и остальных ослабленных, а после снова вышел. Он вернется, когда всех волков приведут обратно?              — Вообще, да. Так каждый год и происходит: он до последнего на площади, следит за животными, пока те гуляют в праздную ночь. Что ж, будем ждать.              Они сидят вдвоем ещё какое-то время, но не так уж и долго, прежде чем Сокджин мышью проскальзывает в свое помещение. Он видел, что Чонгук уходил куда-то с правителем, но как возвращался — нет, ибо был занят несколькими волчицами, которые сцепились в игре. И был уверен, что мальчишка ещё не вернулся, а значит в Лазу никого нет. Войдя, он сразу же обратил внимание на последний загон, в котором было пусто. Но Юнги предусмотрел это и сказал Чонгуку притаиться в клетке на втором этаже, где редко кого-то держат, а сам устроился за загоном Галиеля, будучи тем, кого вожак не трогает.              Когда смотритель скрывается в повороте, Юнги машет Чонгуку, призывая осторожно спускаться, и сам бесшумно старается двинуться вглубь коридора. Они оба замирают около тряпицы, что заменяет дверь и прислушиваются. Тихо только первые десять минут. Позже слышится знакомый Чонгуку шероховатый звук движения за Лазом, и мальчишка, поджимая от волнения губы, кивает Юнги, давая тем самым понять, что так было и в прошлый раз.              Мин оборачивается в слух, больше ни на что не отвлекаясь и боясь упустить хотя бы слово.              — Надеюсь, тебя никто не видел?              — Нет, господин, — незнакомец говорит тихо. — Здесь доза в два раза больше, чем в прошлый раз. Особей на двадцать-двадцать пять. Отрава та же, после нее к охоте вернуться не смогут.              Слышится звяканье стеклянных пузырьков, и под этот звук Юнги переглядывается с Чонгуком.              — Отлично, — судя по шуршанию, Сокджин принимает флаконы и прячет в ящик старенького стола. — Со всей осторожностью возвращайся. Ни одна душа не должна тебя видеть.              Но мужчина не успевает покинуть комнатёнку смотрителя, потому как Юнги врывается внутрь и, оценив обстановку всего за секунду, тут же хватает неизвестного за руку.              На происходящее Сокджин только прикрывает глаза и роняет кроткую усмешку.              — Что ты себе позволяешь? — снисходительно интересуется он, складывая на груди руки.              — Раз ты так спокоен, значит у тебя есть логичное объяснение тому, что здесь творится, — шипит Юнги, крепко держа мужчину, пытающегося вырваться.              — Уверен, что ты всё слышал, Юнги, не хочу отпираться.              Причина этому странному показному спокойствию — слова Намджуна. Властитель обещал, что даже если Джина схватят за руку, то он не допустит наказания и вывернет всё так, чтобы обезопасить его. А смотритель верит до последнего в то, что ему обещает любимый, значит опасаться нечего, хотя он мог бы быть предусмотрительнее.              — Не верю, — с ухмылкой бросает Юнги. — Не верю, что ты настолько глуп, что проворачиваешь подобное снова, не боясь слежки.              — Я предполагал, что ты не оставишь этого так, твоя неприязнь ко мне слишком явна, — фыркает Сокджин. — Но надеялся, что сегодня ты будешь занят иными… делами.              Понятия о Чимине, пытающемся втереться в доверие брата правителя, он не имеет, Намджун и словом не обмолвился. Но глаза то у него есть, и то, что Мин увел с площади юного дагриханца — прекрасно видел.              — Даже не буду пытаться узнать причины твоей измены, — выплевывает с презрением Юнги, смеряя смотрителя угрюмым взглядом. — Ни одна тебя не оправдает.              В закуток вбегают двое стражников, за которыми Мин послал Чонгука перед тем, как войти к смотрителю, и через несколько минут к ним присоединяется господин Чхве, который обязан присутствовать при подобных ситуациях. Сокджин даже не сопротивляется, когда его руки грубо суют в колодки. Кисти незнакомца так же за спиной связывает сам Юнги, а после они выталкивают закованных на улицу в полнейшей тишине, потому что говорить тут не о чем.       

      🪬🪬🪬

             — Влюбился? Что за сопливая чушь?              Тэхён тихо посмеивается, заглядывая провидцу прямо в глаза, пытаясь загасить блеск в своих и тем самым обмануть.              — А что тебя так забавляет? — клонит набок голову Хосок, наслаждаясь этим искренним сиянием дорогих сердцу глаз. — Ты не человек разве? Человек. И сердце твоё — самое обычное, слабое до чувств, вот и сдаётся потихоньку.              — Бред, не горю желанием это слушать, — Тэхён жалеет о том, что вообще пришёл сюда и душу распахнул. — Уверен, что это — всего лишь проделки твоего пророчества, ничего больше.              — Обманывай себя и дальше. Только этим ты правду не изменишь.              — Мне эта правда не сдалась, — довольно грубо отзывается правитель, уже поднимаясь на ноги и намереваясь уйти. — У меня здесь, — он тычет указательным пальцем в грудную клетку, — пустота. И никакой несносный мальчуган не способен заполнить её.              Хосок больше не тратит силы на то, чтобы парировать или убеждать в чём-либо. Сейчас Тэхён настроен лишь на отрицание, поэтому провидец выбирает переждать этот период. Он неторопливо кивает в ответ, ни роняя больше ни единого слова и поджимает губы.              — Ты закончил? — с раздражением в голосе интересуется правитель, указывая взглядом на своё запястье, измазанное зелёной жижей.              — Закончил. Светлейшие силы севера будут и дальше оберегать тебя весь последующий год, ступай.              В конце Иахифиса провидец обязательно приглашает к себе в шатёр правителя: заранее готовит особую настойку из самых редких трав, собираемых Хосоком в единственную ночь. Ту, что предшествует празднику. Она священна и наделяет провидца ещё большей силой, которую он обязательно вкладывает в отвар для правителя. Эта традиция соблюдается издревле и из года в год по сей день.              — Благодарю, Хосок-хён, — Тэхён немного смягчается, чувствуя, что перегнул и низко кланяется. — Не держи на меня зла.              — Я и не думал, дорогой мой, — улыбается широко Хосок. — Понимаю всё, поэтому и…              Но договорить ему не удаётся, поскольку в шатёр внезапно проникает Ханыль, внося с собой запах кострищ и мёрзлых сладостей.              — Ваше Величество, прошу простить за то, что прерываю, — он уважительно кланяется, часто-часто дыша от бега. — Но меня послал господин Чхве. Там на площади… прибыл властитель Дагрихана.              Не поворачивая головы, Тэхён переглядывается с провидцем, а после обращается к подростку:              — Хорошо, спасибо, Ханыль, ты можешь идти.              — Ох, явно не к добру, — хмурится Хосок, когда подросток исчезает за тканями шатра. — Как думаешь, что он хочет? Давно не заглядывал.              — Это мы сейчас и выясним.              Тэхён, пока приближается к площади, ещё пышущей празднеством и весельем, уже издали цепляется за мрачную крупную фигуру мужчины, которого на дух не переносит. И это взаимно уже столько лет.              Наверное, в какой-нибудь другой жизни эти двое и могли бы найти общий язык, могли бы вполне свободно общаться и, возможно, даже быть в дружеских отношениях. Но иной жизни у них нет, а потому всё именно так, как есть сейчас. Тэхён давным-давно не вспоминал события прошлых лет, что изменили абсолютно всё в Тестано. Но сейчас, когда он видит своего врага спустя столько времени, воспоминания невольно лезут под веки.              Ему было шесть, когда его отец Хаджун вступил на престол. И это было совершенно ошеломляющим событием, поскольку оно порушило всю систему наследования власти. На тот момент место правителя передавалось выборочно советом старейшин, из покон веков чтивших именно такую систему. Ведь совету доверяли, в его решениях никогда не сомневались, не оспаривали.              И в год, когда всеобщим решением было принято возвести в правители отца Намджуна — Монкута, все изменилось.              Ким Монкут являлся лучшим охотником, который не только добывал основную часть дичи для ущелья и продажи в другие селения, но и удачно отражал нападения кочевников, которых не успевали перехватывать на подходе к Тестано. Он слыл умным, рассудительным и благородным человеком, всегда готовым прийти на помощь. Всегда способным выйти вперед для защиты любого из жителей, даже если ценой тому была его собственная жизнь. И у него не было видимых недостатков, которые смогли бы перевесить решение совета в иную сторону. До определенного момента.              Довольно близкий к Монкуту человек, Ли Нунг, его товарищ по охоте и племянник одного из верховных старейшин услышал то, что слышать не должен был. Его послали к шатру охотника, чтобы позвать на очередной совет в конце недели, но стоило юноше приблизиться к жилищу Монкута, он стал свидетелем диалога, что раскрыл истинное лицо охотника.              — Ничего, Джун, потерпи немного, — успокаивал он одиннадцатилетнего сына, жалующегося на отсутствие друзей в ущелье. — Они тебя ещё начнут уважать, вот увидишь.              — Папа, я больше не хочу, чтобы они уважали меня. Они должны бояться. За то, что издевались надо мной все эти годы, они должны бояться меня! — вскрикнул Намджун, взмахивая кулаком в воздухе.              — Будут, раз хочешь, сынок. Совсем скоро я стану правителем всей Фусхии, — голос Монкута звучал совсем иначе, не таким, каким Нунг знал его. — И сверну этот совет старейшин. После меня ты станешь правителем, и каждая собака в этом ущелье будет бояться тебя.              Нунг не дослушивает дальше, потому как и без этого всё ясно. Он со всех ног несётся к дяде, чтобы поведать об истинных планах Монкута, а когда выдает все, как на духу, тут же впадает в истерику. Ему страшно. Ведь несмотря на довольно размеренный характер охотника, в моменты, что выводят его из равновесия, он становится безжалостным и почти что диким. Поэтому то он и стал лучшим в охоте, поэтому то и то славится даже среди военных отрядов — ему нет равных, когда дело касается врага. И Нунг станет таковым, если Монкут прознает про того, кто сдал его.              — Не бойся, мы защитим тебя, — успокоил его дядя, старший советник по имени Ли Субин. — Да и он не пойдет на такое.              Но Монкут пошел.              Когда ему выдвинули обвинения в его истинных намерениях, он не стал отпираться, считая это свойством крыс, но в первую же очередь вычислил того, кто подслушал их разговор с сыном: опросил тех, кто был неподалеку от шатра в тот день, а добрая старушка, продавщица сладостей, без задней мысли и сболтнула.              И в один из особенно холодных вечеров, когда тьма отпустилась на ущелье и луна была скрыта тучами, Монкут решился на то, чтобы отомстить за свое несостоявшееся правление: влегкую прихватил Нунга возле входа на площадь, а после потащил в лес, чтобы расправиться. После он планировал сбежать с Намджуном в другие земли, менее холодные, но не успел, так как о подобном развитии событий догадывались и следили за Монкутом с самого начала. Военный отряд из нескольких человек перехватил мужчину, когда тот уже заносил меч над скукожившимся на земле племянником старейшины. Преступника тут же заключили в оковы и отвели в темницу.              Намджун наутро узнал, что отца казнили на рассвете. И даже не дали попрощаться. Не дали увидеть его напоследок. И место захоронения ни разу не показали.              Подросток остался совершенно один, так как мать его и вовсе погибла при родах, а бабушки и дедушки в свое время погибли от лихорадки, мучившей Тестано несколько лет подряд.              И как только снова встал вопрос о новом правителе, выбор пал на Ким Хаджуна — сына одного из прошлых правителей, коего убили, когда самому Хаджуну было пятнадцать. После него был другой правитель, которому сейчас и ищут замену ввиду кончины. Совпадение ли или злой рок, но правители в Тестано не задерживаются больше, чем на восемь лет. Именно поэтому большинство кандидатов, которых рассматривают старейшины, молятся о том, чтобы выбор на них не пал.              Но Хаджун очень старался, чтобы совет обратил на него внимание, а потому после смерти отца добровольно пошел в военный отряд, показывал себя там отменным воином, никогда не боящимся вступать в схватку с врагом, если такое случалось. Он слыл довольно дерзким, сверх меры смелым и отчаянным в борьбе, человеком горячей крови, но при этом холодного ума и здравого рассудка.              И если остальные претенденты на престол до жути боялись своей участи, Ким Хаджун только того и желал — быть избранным. Он хотел положить конец этому глухому суеверию про восьмилетнее правление, хотел доказать всем, что это — лишь глупые домыслы, гуляющие по ущелью. Он отличался от Монкута тем, что никогда не был двуличным и скрытным, выставлявшим при этом напоказ лишь свою приглядную сторону. Но у них было одно сходство — в целях. Хаджун тоже намеревался покончить с системой старейшин, считая ее устаревшей и недейственной. Только в отличие от отца Намджуна, он не скрывал этих мыслей, а прямо высказал свои намерения, как только его пригласили на совет для объявления новости о его коронации.              Хаджун неторопливо обвел всех равнодушным взглядом, а после заявил о том, что им пора уйти на покой. Не смогут они вечно выбирать правителя, да и выборы их кончаются плачевно. Он убеждал каждого час за часом, приводил весомые аргументы в пользу новой системы власти, а именно — наследования от отца к сыну. Приводил в пример своего отца, который все детство только и занимался тем, что готовил сына к власти, хотя знал, что старейшины могут спустя годы вовсе не выбрать его. И спустя некоторое время совет старейшин вслушался внимательнее в то, что говорит Хаджун. Многое откликнулось, многое показалось логичным, да и он умел убеждать. Умел вести свою речь так, чтобы она подкупала, но при этом выглядела разумной и стройной, не вызывающей вопросов. Это и подействовало отчасти. Каждый из старейшин отметил смелость Хаджуна, решившегося на такую сложную беседу и решение, не будучи ещё правителем. Умудренные опытом, они увидели в молодом человеке большой потенциал, коего не видели очень давно ни в одном кандидате, а потому, обсудив все долгой ночью, к утру приняли решение.              Ким Хаджун стал правителем, что занимал трон больше тридцати лет и полностью пресек дурацкие мифы о недолгом правлении на Фусхийской земле.              Он не был эмпатичным человеком никогда, даже когда дело касалось собственных сыновей, но он всегда был справедливым. Хаджун не забывал о Монкуте, чье тело уже давно было погребено под землей, как и не забывал о его сыне, что остался совершенно одиноким и раненным.              Похороны в Тестано — дело святое и значимое, и когда Хаджун спустя годы случайно узнал, что Намджуна на них не было, а сейчас он не имеет понятия о нахождении могилы отца, ужасно разозлился на совет, который к этому моменту уже выполнял иные функции, нежели раньше. Хаджун разузнал, где же покоится Монкут, а после сообщил Намджуну, который уже довольно неплохо показывал себя в морском деле. Он был отличным моряком, ходящим в долгие и особо важные плавания. И словно стараясь искупить грехи совета, новый правитель принял решение дать этому осиротевшему юноше небольшой кусочек, которым тот сможет распоряжаться. Да, он был моряком, а не человеком, пригодным для властителя, но совет не отказал в помощи и сделал все, чтобы обучить Намджуна всем тонкостям.              Намджун всегда лишь благодарил, не забывая добавлять то, что безумно сожалеет о сделанном его отцом, хотя прошло уже столько лет.              Только вот он по-прежнему оставался сыном своего отца и был ровно таким же: лицемерным, жадным до власти и признания, больше похожего на неосознанный страх пред правителем. Со временем ему стало тесно в Дагрихане и захотелось большего, а именно — Тестано. И всей Фусхии в своих ладонях.              Тем более внутри все еще горела жажда мести за судьбу своего отца. Намджун никогда в жизни не считал его цели и устремления не верными, наоборот, был согласен и спустя годы мечтал о том же.              Он должен стать правителем всего севера, чего бы это ему не стоило. С такой мыслью он живет по сей день, намереваясь отнять каждый сугроб у Тэхёна, которого ненавидит всем своим почерневшим сердцем.                            — Светлой ночи, — кланяется уважительно старшему поколению за столами Намджун. — С великим праздником вас!              Пожилые мужчины одобрительно кивают и поздравляют дагриханца в ответ, привставая. Властитель неторопливо прохаживается по площади, где всё ещё бегают толпы детей наперегонки с волками. Намджун останавливается у небольшой кучки малышей, наглаживающих огромную волчицу, что крупными бусинами смотрит на них с нежностью. Мужчина касается мягкой головы животного и пальцами перебирает длинную шерсть, не скрывая улыбки, что сейчас напоминает ехидную ухмылку. Тэхён видит её и так и жаждет стереть с этого наглого лица собственными руками. Но вместо этого он подходит ближе и почтительно кланяется, не вкладывая в этот жест искренности и уважения.              — Что? Снова пришел моих животных выпрашивать? — усмехается правитель, уверенно стоя перед Намджуном.              — Во-первых, — властитель выпрямляется и оглядывает Тэхёна с головы до ног, — я здесь, чтобы выразить уважение в такую светлую ночь. А во-вторых, мне нужно забрать своего племянника. Поздно уже, я беспокоюсь о его безопасном возвращении домой.              Тэхён слышал о том, что у Намджуна есть племянник, только вот ни разу его не видел, да и в целом мало интересовался этим за неимением желания. Пока дагриханец не позволяет себе чего-то лишнего и не переходит черту — Тэхён о нам практически не думает. А о его жалком родственнике и подавно.              — А что же твой племянник в Дагрихане не празднует? — правитель подходит ближе и рукой манит волчицу к себе, давая понять, кто здесь хозяин. — Ах да, ты же не даёшь своим жителям такой возможности, верно?              Намджун играет желваками, полнясь агрессией в одно мгновение. Но и с ответом медлит, поскольку Тэхён прав: Дагрихан — единственное место, где Иахифис не отмечается никак, кроме тихих празднеств у каждой семьи в шатрах по отдельности. После того, как его отец лишился права на власть и посмертно заслужил осуждение всего населения, Намджун, получив бразды правления в ущелье, запретил всем праздновать священную ночь широко и открыто. В наказание.              — Но тем лучше, — продолжает Тэхён. Хоть погляжу на твоего племянника, а то столько лет прячешь его ото всех.              — Никто никого не прячет, — цокает Намджун, глазами гуляя по жителям и замечая знакомое лицо. — Ты мне лучше скажи, правда ли то, что я слышал о твоих стаях?              — Что именно? — правитель напрягается, потому как обсуждать столь ценное с этим дагриханцем никакого желания нет.              — О том, что отравили их. Как это так, своих малышей и не уберёг, такая жалость, — открыто издевается Намджун.              — С ними всё в порядке, так что твоя ядовитая радость совсем неуместна, — равнодушно отвечает Тэхён, хотя внутри все кипит от гнева.              — Уверен? Ты ведь знаешь, слуги так болтливы. Донеслось и до Дагрихана, что яд слишком сильный. Настолько, что волки больше для охоты непригодны.              — Тебя это должно волновать в самую последнюю очередь, Намджун, — стиснув зубы, отзывается правитель, собираясь свернуть разговор и удалиться. — Поэтому давай уже закончим.              — Я только начал, — властитель фривольно берёт Тэхёна под локоть и без спешки ведёт по площади, изображая прогулку. — Послушай, побуду наглецом и вернусь к позабытой теме. Не хочешь ли продать мне этих больных особей?              Правитель заливается громким смехом, сквозь который можно уловить напряжение.              — Ты наивно полагаешь, что спустя время я вдруг соглашусь? Не быть этому никогда, — последнее произносится сталью в момент, когда Тэхён скидывает чужую ладонь со своей мантии. — Оставь уже эту тему и заруби себе на носу: моих волков тебе не видать.              — На кой они тебе? Слабые, немощные, больше ведь пользы не принесут, — не сдаётся Намджун, поправляя упавшую на лоб влажную прядь волос.              — Такой же вопрос. Я хотя бы их умею любить, а ты? Сомневаюсь. Тебе зачем слабаки?              — Это уже моё дело. Продай, сбрось этот больной балласт, — дагриханец больше не улыбается, понимая, что его замысел складывается провальной кучкой.              — Забирай племянника и проваливай. Не намерен больше с тобой возиться.              Тэхён разворачивается, собираясь оставить властителя Дагрихана в одиночестве и добраться до замка, но видит, как к нему спешит небольшая толпа: двое стражников Лаза тащат под руки Сокджина, пытающегося упираться и вырываться, позади Юнги тащит какого-то невзрачного мужчину средних лет, а замыкает цепочку растерянный Чонгук.              — Это ещё что за цирк? У вас тут весело, я погляжу, — измывается Намджун, но при виде задержанного Джина внутри все тут же клокочет.              — Ваше Величество, — кланяясь и тяжело дыша, произносит военачальник Сухо, — боюсь, у нас плохие новости.              Но Тэхёну и объяснять не нужно — всё и так ясно. По опущенному лицу смотрителя, стиснутого стражей, по слегка напуганному лицу Чонгука, что жмется ближе к Юнги, и по самому Юнги, чей взгляд так и кричит «Вот мы и докопались до правды, а ты сомневался».              — Тэхён, — обращается к нему брат, подходя ближе и даже не обращая внимания на дагриханца, — я лично поймал его за руку, когда он принимал яд от этого человека, — он кивает на мужчину, стоящего на коленях рядом с Сокджином. — Еще какие-то доказательства нужны?              — Нет, — сквозь зубы толкает правитель, пытаясь сдержать эмоции.              Грудную клетку рвёт на части, но на лице абсолютное равнодушие, обтянутое ледяной маской. Ни разу в жизни он не показывал истинных эмоций на людях, когда дело касалось важных решений. Так и сейчас: он лишь продолжает чинно стоять напротив предателя, смеряя разочарованным взглядом.              — До утра заприте в военной темнице, — отдает влегкую приказ. — А на рассвете привести на площадь вместе с палачом. Обоих.              — Что? — внезапно вырывается у Чонгука, а глаза его округляются. — Вы казните их?       Но правитель не в силах сейчас давать комментариев по этому поводу, а тем более мальчишке, что обязательно сверху еще тучу вопросов задаст. Тэхён знает.              — Юнги, проследи, чтобы этой ночью ничего больше не произошло. Ни побегов, ни кражи пленных, — бесцветно просит правитель, осознавая, что больше ни на кого положиться в собственном ущелье не может.              Народ, что столпился вокруг непроглядной стеной, шушукается и вздыхает, но Тэхёну сейчас ни до кого дела нет. Его подбили всего одним ударом, но какой силы. Он даже забывает о Намджуне, стоящем где-то позади и сверлящим взглядом своего любовника. Он мог бы сейчас попытаться сделать хотя бы что-то, но понимает, что тогда вскроется вся правда. Тэхён узнает, что это он стоит за отравлениями, а тогда может развязаться война. Дагриханец к этому не готов ни в каком смысле: на данный момент у него элементарно не хватит армии и оружия. И потому он так и продолжает взглядом жечь дыру в Сокджине, тонущем в мыслях далеко не о предательстве своего правителя.              Намджун обещал, что все будет в порядке.       Намджун не позаботился об этом. Есть ли шанс, что он спасет его от казни? Крошечный, не дающий особой веры.              Смотритель хочет все же взглянуть на любовь всей своей жизни и увидеть в радужках хотя бы что-то, что может дать надежду на спасение, но только он поднимает голову и встречается с тяжелым взглядом, понимает — зря.              Зря он посмотрел, ведь увидел лишь отрешенность и непричастность. Сокджин глазами умоляет о помощи, а в ответ видит пустоту. И сердце его болит не от предстоящей гибели, а от того, что любимый человек плевать на него хотел.              — Уведите, — командует Тэхён, и голос уже даёт слабину, немного скрипя.              Стража тащит Сокджина в сторону военной части ущелья, а правитель зарывается в размышлениях, не понимая, куда себя девать. Жители смотрят зеваками, что жутко раздражают.              — Всё, — кричит Юнги, раз взмахивая ладонями, слонов отгоняя ворон. — Расходимся, глазеть больше не на что!              Народ начинает распадаться на кучки и разбредаться по площади, чтобы собрать отпрысков, помочь с уборкой столов и мусора, но только лишь один юноша на участвует в этом, а продолжает столбом стоять, вглядываясь в силуэт Намджуна.              — Что ж, думаю, что и мне пора откланяться, у вас тут вон какие страсти происходят, — издевается дагриханец, хлопая Тэхёна понибратски по плечу. Правитель тут же резко разворачивается и хватает Намджуна за глотку коршуном, чей взгляд не сулит ничего хорошего.              — Тебе давно пора. И не смей больше меня касаться, ты, дагриханское отродье, — шипит правитель, доведённый и уже не соображающий.              — Фу, как грубо, — с отвращением властитель берется за ладонь Тэхёна и с усилием отрывает от своей шеи.              А затем поворачивается к Чимину, стоящему все это время чуть вдалеке, но которого он заметил сразу же, как только оказался на площади.              — Чимин, снежинка моя, долго тебя ждать?              Приторность его голоса заливается в уши, которые так хочется закрыть руками и в жизни больше не слышать ничего и никого. Чимин в ужасе переводит взгляд на Юнги, который в недоумении смотрит на него в ответ. И слыша снова своё имя из уст дяди, нерешительно двигается навстречу, опуская глаза в землю.              Пак вовсе не хотел, чтобы Юнги знал, чей он родственник. Понимает, что это абсолютно точно испортит между ними то хрупкое и почти несуществующее, что вот-вот зародилось. Но у Намджуна, видимо, свои планы, которые Чимин проклинает в эту самую минуту.              — Раз уж так вышло, придется вас познакомить, — улыбается властитель, приобнимая за плечи подошедшего племянника. — Чимин — сын моей покойной сестры. Живет у меня с тринадцати лет.              — Ни тебе, ни твоему племяннику здесь не рады, — плюёт Тэхён без стеснения. — Забирай его и чтобы больше никто из вас не смел здесь появляться.              Юнги ощущает, как воздух накаляется, а атмосфера густеет, поэтому спешит закончить всё и подходит к брату ближе, подзывая за собой Чонгука.              — Тэхён, спокойнее, — ровно произносит Юнги, бережно беря его под локоть. — Сегодня сложная ночь, не будем усугублять.              Он переводит взгляд на Намджуна, который премерзко улыбается и раскачивается с пяток на носки едва заметно. А после смотрит на Чимина, поникшего и съежившегося рядом со своим дядей.              — Будем благодарны, если вы всё же отплывете обратно в Дагрихан, — чеканит Мин, продолжая в упор смотреть на влажные пряди юноши, ведь лица он не видит. — Светлой ночи.              — Ох, Тэхён, ты у брата вежливости то поучись, — бросает напоследок Намджун, уводя Чимина в сторону причала.              Правитель устало прикрывает глаза, совершенно сбитый с ног этой ночью. Он ищет опору, и Юнги тут как тут — держит крепко.              — Юнги, прошу, проследи за тем, чтобы Сокджин не надумал сбежать, будь этой ночью возле темниц. Я больше… — голос дрожит, — …никому здесь не могу доверять. Тебе только. Прошу.              — Я всё сделаю, ты только будь в порядке. Я отведу тебя в замок и сразу же спущусь к Сухо.              — Нет, сейчас. Иди сейчас. И прошу не упирайся.              — Хорошо, — мягко улыбается Юнги, хотя ему очень хотелось остаться с братом наедине и обсудить случившееся, поддержать и не дать совсем рухнуть. Но он осознает, что действительно сейчас лучше быть начеку, поэтому легко соглашается. — А ты отдохни хорошенько, слишком тяжко это всё дается.              И он пару раз сжимает сильнее кисть брата, давая тем самым поддержку и любовь, помещенную в эти короткие жесты, а после шуршит снегом в сторону темниц.              — Я провожу Вас.              Тэхён медленно поворачивает голову в сторону мальчишки, потупившего взгляд и ломающего пальцы на уровне груди. Внутри от одного взгляда на Чонгука легчает и теплится. И тут же в голову лезут слова Хосока, которые правитель все ещё отрицает, а потому он отказывается:              — Не нужно, Чонгук, благодарю. Я доберусь сам, а ты…              И он поджимает губы, запинаясь и не смея продолжить. Он хотел сказать «Возвращайся в Лаз», но он больше не может. Он ведь давал слово, и мальчишка оказался прав, а потому у него нет выбора.              — А ты можешь вернуться в Уван.              Чонгук резко вскидывает голову к правителю и хлопает влажными от липкого снега ресницами. Быстро-быстро, точно так же, как сейчас его крошечное сердце за ребрами трепыхается.              — Ну, чего стоишь? Я распоряжусь, чтобы тебя сопроводили и ты добрался в целости и сохранности. Давай, беги за Аратой и жди у Лаза.              — Но… — мальчишка переминается с ноги на ногу и даже не находится, что ответить.              — Давай не будем расшаркивать это, хорошо? Ты оказался прав, а я всегда держу своё слово. Так что ты больше не…              «Не будешь где-то рядом».              — …не вынужденный пленник.              Тэхён с горечью, цепляющей язык, осознает, что ему не хочется отпускать мальчишку, не хочется лишаться его присутствия. И чтобы больше не прятать глаз, что могут выдать все потаённое, он проходит мимо, не одаривая даже взглядом. Воздух колышется, бьет по мерзлым щекам, что давно взялись румянцем, но у Чонгука холодеет внутри, и он разворачивается, но кроме как безмолвно смотреть вслед — не может сделать ничего. И как только фигура правителя становится почти крошечной точкой, поднимающейся по тропинке к замку, мальчишка со всех ног несётся к Лазу, чтобы забрать волчицу и как можно скорее оказаться дома.              Как бы тяжело не было на душе сейчас, как бы не было непонятно своё состояние, он решает пользоваться моментом, пока Тэхён не передумал.              В Лазу шумно: волков уже загнали обратно, и возбужденные животные все никак не угомонятся — резвятся друг с другом, бегают между загонов, но их никто и не собирается возвращать на места, ведь некому. Тэхён, рассеянный в пространстве, совсем не успел позаботиться о том, чтобы кого-то приставить сюда. Чонгук, конечно, уверен, что животные прекрасно знают о том, что им дозволено, а что нет, и потому не устроят чего-то сверхъестественного, но он не может уйти просто так. Присмотрит, как сможет.              Но сначала нужно вернуть Арату, он ведь совсем из головы выбросил то, что правитель ее Хосоку оставил на время. Чонгук спешит к шатру, думая лишь о том, как он совсем скоро сможет увидеть родителей, по которым так сильно скучал все это время.              — Хосок-хён, прошу прощения за вторжение, — суёт голову в полы шатра мальчишка. — Могу я войти?              Провидец, сидящий на полу словно в трансе, медленно раскрывает глаза и безмятежно улыбается.              — Конечно, мальчик мой, входи, — он гладит спящую на его коленях Арату, которая в этот момент даже ухом не ведет.              Чонгук ощущает себя здесь уютно. В шатре тепло, ведь повсюду горят свечи, а в самом углу стоит металлическая конструкция, напоминающая печь. Когда Тэхён стал правителем и предложил Хосоку отдельную комнату в замке, тот отказался и просил больше о подобном не заговаривать. Объяснил тем, что его шатер — его место силы, без которого он не сможет, а стены замка будут его только душить. Правитель больше не настаивал, и даже рад, поскольку когда он приходит к Хосоку в мягкость его жилища, то отдыхает душой, окруженный благовониями, снадобьями и отголосками морозного ветра, который сюда изредка проникает.              — Твоя красавица спит, забирай, — провидец поднимает руки, давая Чонгуку возможность подойти ближе и поднять пушистый комок со своих колен.              — Благодарю, что присмотрели за ней, — дарит Хосоку улыбку мальчишка, прижимая к груди питомца, по которому уже успел соскучиться.              — Улыбаешься, а глаза грустны, — задумчиво тянет провидец, склоняя голову набок и читая мальчишку как раскрытую книгу. — Что-то тревожит тебя?              — Нет, что вы, — отмахивается Чонгук. — Наоборот, я возвращаюсь домой, как я могу быть печальным? Измотался, только и всего.              — Домой? — Хосок удивленно вскидывает на миг брови. — Правитель отпускает тебя?              — Да, у нас был уговор.              — А где сейчас Его Величество?              — В замке, после случившегося он направился туда, — отвечает Чонгук, но по растерянному лицу провидца понимает, что тот не в курсе.              Тайны в произошедшем нет, уверен мальчишка, а потому рассказывает обо всем, что сегодня порушило привычную жизнь Тестано.              — Я совсем не ожидал подобного, — прикладывает к губам пальцы Хосок, способный сейчас думать лишь о том, как там Тэхён.              — Прошу вас, может вы навестите Его Величество? Мне кажется, — голос Чонгука немного ломается, потому что он не уверен, что смеет выказывать предположения, — ему сейчас нужна поддержка. Только вот господин Мин никак быть рядом не может, а вы вроде как близки. Прошу простить за мою наглость…              Но Хосок ничего подобного не наблюдает: наоборот, он видит лишь то, насколько мальчишка переживает за правителя, насколько хочет что-то сделать для него, но не имеет представления, что. И провидец понимает только одну истину — сейчас, кроме Чонгука никто Тэхёна поддержать не сможет. Никто лучше него не справится, даже он сам.              — Чонгук, — Хосок мягко касается плеча, — тебе нужно пойти.              — Что? Нет, вы чего такое…              — Ему это будет нужнее. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Подбодри его буквально парой слов на прощание.              Чонгук крепко задумывается, опуская испуганный взгляд в белоснежную макушку волчицы в своих ладонях, но провидец не дает много времени на размышления и тихо добавляет:              — Он никогда сам не попросит об этом.              Мальчишка неуверенно кивает, кусая от волнения губы, но он чувствует, как что-то буквально подталкивает его к согласию, будто нет возможности отказаться и не пойти. Он даже не прощается с провидцем, потому как сейчас задыхается под лавиной мыслей и ни о чем, кроме похода в замок думать не может.              Он все еще так отчетливо помнит, как они сидели на обрыве и смотрели друг другу в глаза. Безмолвно, долго и так… Трепетно. От одного воспоминания об этом все внутренности сводит спазмом, а сердце начинает набирать обороты. И он совсем не знает, что делать с ощущениями внутри себя. Это настолько новое, что пока не поддается контролю. Как же сейчас после той эфемерной близости он поднимется к нему, как сможет что-то выдавить из себя? Да и что он вообще может сказать? Понятия не имеет.              Но тем не менее, идёт. Арату оставляет в Лазу, потому как не хочет таскать лишний раз туда-сюда. Ноги несут по тропинке вверх, а ночной, отягощенный морозом воздух режет лёгкие, но Чонгук ни на минуту не останавливается. Только лишь когда добирается до высокого здания и глядит на массивные двери, тогда ощущает резкое желание сбежать. Вернуться назад, кубарем скатиться, лишь бы быстрее убраться отсюда. Но снова неведомая сила сжимает его плечи и толкает вперед, а он и не сопротивляется — не может. Стучит пару раз огромным кольцом и с бешено бьющимся сердцем ожидает, когда ему откроют.              — Светлой ночи, — приветствует добродушно пожилая женщина в форме прислуги. — Могу чем-то помочь?              — Да, я к… Его Величеству, — севшим от волнения голоса отзывается Чонгук.              — Он не сообщал, что ждёт кого-то, — хмурится служанка, а мальчишка хочет под землю провалиться. — Давайте я уточню. Как могу представить вас?              — Да нет, наверное, не нужно. Уже слишком поздно, я не буду его бес…              И слова больше не лезут наружу, потому как он натыкается на холод чужого взгляда, хозяин которого возвышается позади женщины. Он смотрит внимательно, но равнодушно, пока у Чонгука конечности от страха отнимаются. Какой же он идиот, зачем вообще Хосока послушал?              — Все в порядке, Ёнхи, впусти молодого господина, — проговаривает Тэхён, не сводя глаз с мальчишки. — Налей чая и обогрей у камина, я скоро спущусь.              Ёнхи тут же шире распахивает дверь, позволяя Чонгуку войти и тянет руки, чтобы помочь снять накидку. Мальчишка неловко передает ее женщине, бубня:              — Что вы, я и сам могу.              — Ну что это такое говоришь? — женщина такая доброжелательная, что Чонгук не может сопротивляться. — Пойдем, я провожу тебя в гостиную.              Он молча следует за служанкой, в этот раз оглядываясь и изучая убранство вокруг: они минуют темный широкий коридор и попадают в просторную гостиную с высоким потолком и довольно скромной обстановкой, не вяжущейся с величием замка. Огромный камин занимает большую часть стены, напротив которой стоят два довольно неприметных кресла, обтянутых темно-синим бархатом. На противоположной стене многочисленные полки, заполненные книгами и каким-то свитками. Вся комната тонет в мягких отблесках бесконечных свеч тут и там, в канделябрах и на полу. Довольно уютно и комфортно, несмотря на большой размер незаставленной комнаты.              — Присаживайтесь в кресло, я пойду заварю вам чай. Какой вы любите?              А Чонгук и понятия не имеет. В родительском доме всегда только один: обычный травяной, собранный в лесу материнскими руками. Поэтому мальчишка кратко отвечает «Любой» и судорожно выдыхает, когда остаётся один. Сердце, правда, все еще не на месте от нахождения здесь, но уже ничего не поделать.              Руки по-прежнему дрожат от холода, пальцы плохо двигаются, поэтому Чонгук не дожидается Ёнхи, чтобы спросить разрешения и осторожно перемещается из кресла на пол, поближе к горящему камину. Тянет ладони к огню и едва заметно улыбается, когда ощущает долгожданное тепло. Лучше. Согревается.              — Господин, — охает служанка, внося поднос с чайным набором. — Что вы, давайте я подвину кресло ближе, не сидите на полу.              — Все в порядке, мне так больше нравится, — посылает женщине широкую улыбку Чонгук.              — Хорошо, будь по-вашему. Чай я оставляю на столе, попейте, прошу вас, — и после этих слов служанка исчезает за дверью.              Мальчишка продолжает отогреваться, пока яркие отсветы ласкают его юное лицо. Чонгук за треском поленьев не сразу слышит, что за спиной уже возникает тот, ради кого он сюда пришел.              — Совсем замёрз, да?              Тэхён протягивает мальчишке чашку, полную ароматного напитка и усаживается рядом, откидывая назад тонкое одеяние, предназначенное для ношения дома. Оно подобно ханбоку, только более неформальное. Тонкая ткань, походящая на лён не скрывает фигуры правителя многочисленными слоями, делая его менее грузным и приземленным.              — Спасибо, — тихо благодарит Чонгук, принимая чай с опаской. Боится ненароком коснуться чужой ладони.              — Почему ты ещё не на пути домой?              Тэхён тоже говорит довольно тихо. Потому что нет вокруг ветров, которые нужно перекрикивать. Потому что сегодня сил на разговоры почти не осталось.              Потому что рядом Чонгук.              Слишком много причин, но особенная лишь одна.              — За Лазом никто не приглядывает, я… — мальчишка ощущает себя глупо. — Я решил, что останусь до завтра, пока вы не замените кем-нибудь Сок…              Осекается, понимая, что трогает больную тему. Правитель кивает, слабо улыбаясь одними уголками губ.              — Твой порыв похвален. Только вот здесь не Лаз, — он усмехается, поднимая глаза на мальчишку, чтобы присвоить себе румянец юных щек, что вот-вот проступит.              — Ваше Величество, — стыдливо проговаривает Чонгук, не смотря на правителя в ответ, — с вами никого рядом нет, я всего лишь… Захотел…              Запинается, кусая язык и желая укусить всего себя целиком за дурацкое решение появиться здесь. Как же нелепо он выглядит, кому вообще сдалось его присутствие рядом и поддержка? Глупец.              — Захотел что?              Тэхён все понимает и видит, ведь у Чонгука на лице все написано, но так хочется немного поддеть этого несносного юношу, что сейчас перестает быть таковым и выглядит абсолютно растерянным и… Ужасно милым.              — Просто захотел. И пришел.              Мальчишка хмурит брови, затыкаясь и толкая вглубь себя слова, что не смог сказать. Глотает чай, уже успевший немного остыть, а после глазами снова к пламени обращается, чтобы даже на миг с чужими не пересечься. Даже случайно. Сердце и так дурацки сильно бьется, взгляда правителя оно явно не выдержит.              — Ты должен был уехать, — голос Тэхёна звучит скупо, потому что он и вправду думает именно так. — Тебя не должны больше волновать все эти моменты. Лаз, я, остальное.              И от сказанного у самого правителя в солнечном сплетении все от горечи вспыхивает. Ведь он думает, что так лучше для всех, хоть и неприятно ему лично. Чонгук должен быть подальше, потому что уже оказался непозволительно близко. А Тэхён не предназначен для подобного. И портить жизнь мальчишке собой он не станет. Слишком чисто его отношение к нему.              Правитель уже давно ощущает, как тьма в нем разрастается. Быстрее с каждым годом, а в последнее время шире и больше. Будто внутри уже не осталось места, куда мрак не добрался.              Тэхён через силу заставляет себя забывать о том, что когда Чонгук рядом — темнота внутри рассеивается ненадолго и исчезает, он убеждает себя в том, что это лишь временно, да и мальчишка не обязан с этим возиться.              Проще отстраниться.       Лучше для обоих.              — Не должны, да. Вы правы, — соглашается Чонгук. — Но волнуете.              Сам не понимает до конца, как позволил этому слететь с губ, а когда осознает, тут же в страхе рот ладонью прикрывает и глаза прикрывает, боясь даже в камин теперь смотреть. Что с ним творится? Почему он ляпает подобное? Сегодняшняя ночь точно необычная. Она толкает на подобные глупости. Она всему виной.              Тэхён солжет, если скажет, что от услышанного его душа не задрожала. Он затрепетал не только телом, но и сердцем, что рухнуло вниз от одного только слова.              Так хотел, чтобы Чонгук испытывал что-то подобное, что и он сам, но только вместе с этим не меньше хотел, чтобы Чонгук был равнодушным.              Потому что он ничего не может дать ему в ответ.              И сейчас Тэхён бережно касается чужой ладони, что по-прежнему рот зажимает, и отнимает от лица. Неторопливо тянет к своим губам. Опускает веки от волнения и невесомо целует в ложбинку между костяшками, задерживаясь в этой пропасти на несколько мучительно долгих и одновременно таких коротких секунд, пока Чонгук в этот момент совсем не дышит.              Мальчишка решается на то, чтобы повернуть голову к правителю, зная прекрасно, что сейчас от этого зрелища он точно погибнет. Но добровольно идет на это, горя одним желанием — увидеть Тэхёна. Впитать своими глазами и быть уверенным в том, что это не обман и не дымка, что это реально.              И он видит.       Вглядывается в то, как мягкость чужих губ покоится на его ладони, в сокровенном местечке, которое под призрачным касанием разгорается с каждой секундой.              Эмоции накатывают так стремительно, что нет никакой возможности удержать их в узде, нет способа отогнать подальше и запереть где-то в недрах своего естества. Чонгук ощущает, как глаза щиплет. Подступающие слёзы жгут слизистую, а мальчишка по-прежнему не шевелится, слушая только приятный треск дров в камине и свое участившееся дыхание.              А ещё он улавливает, как что-то внутри него звонко и хлестко трещит. У него ли одного?              Тэхён вдыхает едва уловимый, тончайший аромат кожи Чонгука, которым хочется обернуться целиком, а веки его дрожат от удовольствия. Не думал никогда, что коснуться кого-то вот так — непередаваемо. Кажется, что он весь мелко подрагивает.              Ощущение времени искажается, отчего оба теряются в пространстве, полностью утопая в моменте, который больше никогда не повторят. Тэхён не допустит больше подобного, ведь он должен остаться один.              Он размыкает ласку, отстраняясь и распахивая глаза, тут же видит Чонгука, смотрящего вверх и пытающегося сдержать слёзы, что вот-вот по бархату щек покатятся. И впервые пугается сделанного.              — Прошу, прости, — выдавливает правитель, отпуская чужую ладонь. — Я сделал тебе неприятно?              Чонгук молчит, закусывает нижнюю губу и смаргивает таки соленые тропинки, превозмогая зудящее желание тут же подорваться с места и убежать как можно скорее.              Ему не то, что неловко. Стыдно.       С ним подобное впервые.              И он совсем не знает, что делать с тем, что на него нахлынуло. Его уничтожают эмоции, что внутри разворачивают внутренности дикими зверями, а он только и может, что сидеть перед правителем в жалком виде.              Пришел поддержать и успокоить, а по итогу успокаивать нужно его самого.       Позор.              — Не молчи, — полушепотом просит Тэхён, неосознанно позволяя себе ещё одну наглость, когда тянет указательный палец ко влажной щеке и аккуратно смахивает прозрачную каплю. — Скажи хоть что-нибудь… Я обидел тебя?              — Нет, — сквозь зубы цедит мальчишка, неспособный ощущать даже подушечку пальца, скользящую по его коже, потому как чересчур чувствительно. — Простите мне мои слёзы, Ваше Величество.              Правитель хочет сглотнуть собственное сердце от этого извинения, а после с трудом насовсем оставляет чужое лицо, убирая руку и отвечает:              — Это ты меня прости. И уезжай этой же ночью, Чонгук.