Cherchez la lune

Летят столы, за ними стулья. – Чепуха! – думается пьяному, совсем юному барду. Очередной лист. Очередные размашистые буквы летят на пол. – Чепуха. – вторит ему что-то внутри грудной клетки. О какой именно чепухе шла речь, он сам толком и не знал. Толи столы были не птицами, чтоб летать, толи стулья не были птенцами, чтобы порхать им в след. Душно. Душно на душе. Душно в комнате. Душно в жизни. Жизнь, может быть, и была неплоха: размеренна, осмысленна, аккуратна, но жизни как таковой в ней не было. Лишь пыльные листы да чернила. Зачем все это нужно было барду? Зачем листы, чернила, если в башке его пустой ни словечка? Словечки в бардовской головушке, конечно, были, но все как-то не такие. Нет, да и не было в них никогда юношеской пылкости, страсти. Да и в самом барде было мало от юноши. Был он молодым, конечно, рослым, плечистым, но души в нем не было. А душа, как известно, всем хороша - от юношей и бардов до драной кошки. А где ж была его душа? Он и сам не знал. Может, в книгах, может, в холстах красивых? Нет, нет, Она была где-то в иных мирах, где-то далеко, там, где никто неё не найдёт. Даже сам бедный сиротливый бард не смог бы отыскать, где же она и куда спряталась. Захватив с собой бутылочку вина, он вышел на улицу. Холодно. Ночи всегда холодны. Юному барду в их честь и слова жалко было начеркать. Трава, пускай и припорошенная снегом, навсегда останется лишь травой. Чем-то простым и бессердечным, не стоящим внимания великого поэта. Может он и был не велик, но поэтом то точно был. Он устал. Устал от всего этого. Дурацкого, пустого, не стоящего ни гроша. Может, он и сам стоил столько же, но он бы никогда этого не признал. Гордый, гордый юный бард. Игрок в слова отвратительный и пустословный, но все же игрок. Тело, тоже усталое и измученное, осело на землю, на траву, на холодный снег. Бард видел звёзды. Они блестели в небе, словно миллионы брильянтов. Но и в них не было успокоения. Звёзды были сахаром, рассыпанным по скатерти цвета индиго. В сахаре нет смысла, есть только трёпка от дряхлой иссохшей подавальщицы. Юный бард взглянул на луну, вздохнув. Луна пристально всматривалась в него с неподдельным интересом. Менестрель сначала хотел плюнуть в Луну, ибо не пристало такому бездушному существу так пялиться на него во все свои несуществующими глаза. Но все же решил он её пожалеть. Всё же про неё было написано столько всего очаровательного и прекрасного. Даже девиц благовидных кличут луноликими. Луна глядела на барда, а бард по неволе на её в ответ. Снег лип к его лицу, мочил одежду, забирался в густые непослушные волосы. Замуровывал его в свои тёплые объятия. Белоликая богиня все прыгала перед глазами, кружилась, словно молоденькая девица на балу, улыбалась, показывая язык. Она была живой. Живой. Пускай у неё и не было грудной клетки, но юноша точно знал - сердце у неё есть. Кажется, это было его собственное сердце, его душа. Юный менестрель никак не мог перестать любоваться ей. Наконец тепло медленно начало заливать его тело. Точно он снова стал совсем мальчишкой, точно он снова мог пригреться у отцовского камина. Наконец на бумаге начали процарапываться нужные слова. Кривые, непонятные, но нужные. Из всего этого многообразия линии, клякс и точек ясной, чёткой и правильной была лишь Луна. Он все писал и писал, не замечая кое-что очень важное. Его муза, смысл, который он, наконец, нашёл, тяжёлым камнем летела прямо него. Вскоре она упала. Упала прямо на юного барда, так и не позволив ему закончить его лучшую песню. Он почувствовал, как ночь укрывает его неподъёмным одеялом, как травы колят спину, как шумит ветер у его ушах, Как холодно лежать под снегом. Луна. Его милая Луна. Все это время лишь она была не настоящей пустотой и бездушной. Такой же, как и он. Ни в ней, ни в нём ни капли правды, ни капли души.