désolé, mon amour

      ***

      Прокуренный голос, от которого, казалось, веет ароматом душащего табака с мятными нотками, обжигающими горло, раздаётся на тихую квартирку, вынуждая Сынмина до конца проснуться. Солнечные зайчики не скользят по его нежной коже. Вместо них на парня пялятся хмурые тучи, нависающие прямо над многоэтажным домом Кима. От этого настроение оказывается где-то рядом с паркетом, но всё ещё держится чуточку выше. Вставать и узнавать, с кем там болтает Хван на кухне с открытым окном, вовсе не хотелось. Ведь в голову снова будут закрадываться сомнения, бьющие не только в сознание, но и в сердце острыми клинками, после которых будет тяжело прийти в норму.       Вместо того чтобы заполнять себя переживаниями, Ким предпочитает ещё немного понежится в кровати.       — Он до сих пор не закончил картину, — вырывается с пухлых губ, когда глазки, что метаются по аккуратной комнате, цепляются за холст, который, кажется, покрылся пылью — очень давно к нему не прикасались длинные пальцы, вечно перепачканные яркими красками.       Сынмин, всё же поняв, что нужно встать, встречается с холодным полом своими босыми пятками, отчего по всему телу бежит стая мурашек. Они запускают неприятную волну, из-за которой парень морщит нос, ища своё спасение в виде небесных плюшевых тапочек. Находит их, к счастью, очень быстро, избегая прохладного пола. На дверце неприкрытого шкафчика замечает огромную футболку, была ли она его или же принадлежала Хёнджину — не волновало, главное — наконец накинуть на голое тело хоть что-то.       Ким, по привычке, минует ванную, оставляя эту комнату на потом. И всё же направляется к кухоньке, которая наполнена табачным дымом, ароматом бергамотового чая и голосом, тёплым (хоть и прокуренным), словно солнышко. Для Сынмина этот брюнет, восседающий на подоконнике и рассматривающий грозные тучи с сигаретой между губ, всегда ассоциировался с самой крупной дневной звездой. Он не знает, почему, хоть и Хёнджин на это вечно хмурил брови.       Сам же Хван всегда сравнивал себя с белоснежной и одинокой луной, что озаряет улочки мегаполиса под покровом ночи. Ведь мало кто обращает в темноте на чёрное одеяло, в котором возвышалось бледное небесное тело. Таким же, по мнению брюнета, был и он сам, мало кого привлекая своим характером, да и внешностью, которую он считал заурядной.       Только вот в карих глазах, которые старший всегда сравнивал с благородным янтарём, особенно в дневное время, когда лучики солнца пытались ослепить шатена, Хван Хёнджин был самым прекрасным и очаровательным творением на земле. И сколько бы об этом ни говорил Сынмин, переубедить хёна было сложно. Он пропускал комплименты мимо ушей, предпочитая заваливать ими младшего, чьи щёки окрашивались в милый розовый оттенок. Ким в такие моменты и смущался, и злился, а Хёнджин смеялся — то, как привлекательно дулся его парень, казалось брюнету самым обворожительным, что есть в мире.       Но потом наступала чёртова реальность, бьющая куда-то в рёбра.       — С кем болтаешь? — Сынмин шепчет тихонько, шаркая тапочками, чтобы дать старшему понять, что теперь он не один.       Хван мотает головой в знак того, что тому необязательно знать. Краем глаза замечает упавшие вниз уголки губ, а после Ким отворачивается, снова и снова повторяя себе, что всё хорошо. Он предпочитает занять себя приготовлением горького кофе, который уж точно пробудит и отгонит на какое-то время навязчивые мысли, которые будут заняты тем, насколько же Сынмин ненавидит этот напиток.       Зачем же пить то, что не нравится, спросите вы? Если бы шатен знал на него ответ, с радостью бы поделился, да только вот сам не понимает. Может, хочет ещё раз понять, какова на вкус боль? Ведь «горько» и «больно» в голове Сынмина с недавних пор равняются между собой. Был ли юноша прав — неизвестно. А незнание, порой, пугает. Особенно Кима, который не обращает внимание на Хёнджина, резко оборвавшего звонок и устроившегося прямо за спиной. Зёрна в кофемолке кружатся, а после превращаются в шоколадную пыль с резким запахом, который щекочет нос.       Потянувшись за чашкой, ладонь, так и не коснувшись заветной дверцы, тонет в хёнджиновой. Он переплетает их пальцы, вынуждая отвлечься от приготовления горького напитка. Поворачиваться к нему совсем не хочется, ведь старший в любом случае прочтёт эмоции, которые младший старается скрывать глубоко внутри, на недовольном личике своего бойфренда. И тогда от вопросов не отвертишься, придётся говорить. А Сынмин... не хочет говорить о глупых подозрениях, которые всплывают у него в голове, стоит Хёнджину проявить хоть капельку холода в его сторону.       — Не с той ноги встал? — шепчет прямо в ушко, задевая пухлыми губами чувствительную кожу, даря тепло.       — Возможно, — отвечает Ким, так и застыв на месте, посматривая на сплетённые руки. Когда-то на пальцах обоих красовались серебряные колечки, которые Сынмин купил им на первые крупно заработанные деньги, да и к тому же круглая дата требовала — пять лет вместе. Да только вот с работой Хёнджина, ради которой ему приходится снимать все украшения, одно из них было утеряно. Тогда Хван чуть ли не на коленях просил прощения, а Сынмин просто молча снял собственное. Оно всё ещё лежит аккуратно в чёрной бархатной коробочке, будто ожидая, когда же его снова наденут.       Хотелось неимоверно вернуться в то время, когда Хёнджин предлагал купить новые, а Ким отмахивался, говоря, что это забавное воспоминание лучше оставить в единственном экземпляре. Сейчас же как будто всё поменялось, что в старшем, что в самом Сынмине.       Вчера они ругались. Очередная ссора повлекла за собой грубые слова, вырывавшиеся на эмоциях, хрустальные слёзы, следы которых, кажется, всё ещё остались на щеках младшего, и громкий хлопок дверью, за которой испарился Хёнджин. Было ли Сынмину больно? Да, вполне. Однако всё, что происходило после ухода парня, будто затуманилось. Может быть, по этой причине с самого утра захотелось ненавистного кофе, чтобы напомнить о вчерашних эмоциях?       Длинные пальцы перемещаются на узенькую талию, пока острый подбородок устраивается на сильном плече. Сынмин же, не зная, куда деть собственные руки, опирается ими о столешницу, вовсе не понимая действий своего возлюбленного, который буквально вчера чуть ли не проклинал тот день, когда они встретились. Горячее дыхание опаляет кожу, а тишина, протиснувшаяся между ними, давит. Она словно хочет оторвать парней друг от друга, наконец ставя точку в неоднозначных отношениях, в которых когда-то оба были до беспамятства влюблены. Только вот хотят ли они этого?       Хёнджин сам не понимает, чего хочет, если честно. Видит ли он Сынмина рядом с собой в будущем, учитывая, какое непостоянная у старшего работа, какое туманное будущее он сможет обеспечить им двоим? Откровенно говоря, перед ним, если говорить о совместном будущем, предстаёт лишь одна картина — замученный нестабильностью Ким, который, скорее всего, всё будет носить на своих плечах, и чувствующий вину за всё Хван, что никогда не сможет отказаться от своей любимой работы, которая для парня является жизнью.       И нет, Сынмин, его любимое солнышко, ни разу ни в чём не упрекал своего хёна. Наоборот, поддерживал каждую картину, каждую выставку, каждый незначительный заказ. Он был рядом, когда дела шли только ко дну, с которого было страшно выбираться, когда хотелось остаться там и навсегда забыться. Но пылкая любовь Кима, непереставаемая вдохновлять, не дала Хёнджину слиться с тем тёмным и тянущим к себе дном.       Просто... будущее не за горами, а Хван сейчас сомневается в каждом своём шаге. Даже в этих привычных, казалось бы, прикосновениях чувствуется мелкая дрожь, которую хотелось искоренить. Но как?       Сынмин устал дарить всю свою любовь, в ответ получая лишь пустые обещания. А Хван всё ещё метается, понимая, что до сих пор ничего не решил.       В момент, когда между ними выстроилась огромная и толстая стена, через которую невозможно было перепрыгнуть, Хёнджин попросил немного времени, чтобы распутать тот клубок чувств, который скапливался и не давал двигаться дальше. А Сынмин... Что мог он сделать? Конечно же, терпеливо ждал. Только эта просьба растянулась настолько, что общая квартира как будто бы стала чужой. Словно шатен тут и не жил никогда, просто приходит переночевать после работы и всё. Хёнджин же казался каким-то далёким знакомым? А стоило Хвану мило побеседовать с Джисоном, его коллегой, или с Феликсом, давним другом детства, выставить фотографию в социальные сети, как внутри резко образовывалась пустота, которая требовала учинить такой скандал, а ведь Ким вовсе не ревнивый, да и не любит эти пустые ссоры.       Просто осознание того, что тебя игнорируют, а другие получают внимание любимого человека за просто так, било прямо по сердцу, и мысли, разбирающие нутро по мелким кирпичикам, давали на всё тело, будто бы давая понять, что главная проблема всего, что происходит, кроется в самом Сынмине.       И Ким начинал медленно погрязать во всех своих недостатках, которые как-либо могли погубить их отношения с Хёнджином. Может быть, он поторопился вообще со всеми этими чувствами, которых, возможно, старший и не разделял; может быть, он навязал свою любовь? Боже, как же паршиво было на душе. Хотелось вернуться в год поступления в университет, когда шатен, собрав всю свою смелось в кулак, признался в своих чувствах к очаровательному и милому сонбэ. Тогда парню совсем не казалось это ошибкой — говорить прямо о своих чувствах.       Сейчас это проблема.       Сынмин бы сказал, что готов ждать вечность Хёнджина, если только есть хоть маленькая надежда на то, что их отношения потихоньку будут налаживаться; что ожидание будет стоить того, ведь Ким тоже уже без сил. Но давить совсем не хочет, вдруг снова навяжет то, что живёт лишь в его сердце, в его голове. А ещё младший боится, что его любовь, поставленная на «стоп», чтобы лишний раз не вводить в туманные заблуждения, заморозится. Ведь Ким Сынмин всегда был таким человеком: если не видит хоть чуточки взаимности, закрывается от всех, убивая самостоятельно собственные чувства внутри, чтобы снова превратиться в того, кто выглядит и является ледышкой. Хоть и на деле парень — чуть ли не самое чувствительное создание на этой чёртовой Земле.       Руки на талии и дыхание, согревающее кожу, ощущались так правильно, снова и снова возвращая Кима из круговорота размышлений. Хоть и чувствовалось всё забытым, и будто вся та любовь, которую дарил Хёнджин, была сладкой иллюзией, что придумал себе Сынмин самостоятельно.       Пухлые губы медленно прокладывают дорожку на карамельной шее, ощущая каждый сантиметр родного тела, что тихонько начинает потрясывать. Находясь в руках Хёнджина, Ким всегда волновался, сколько бы времени ни прошло, какой бы ни сложилась ситуация. Призрачные прикосновения, забравшиеся под футболку, теперь казались уж слишком реальными, загоняя младшего в яркую краску, от которой тот точно отвык.       Длинные пальцы касались плоского животика, пересчитывали рёбра, на которых очень давно не оставались поцелуи и бордовые следы, игрались с розовыми бусинками, вкус которых, кажется, всё ещё оставался на кончике языка. Дальше они снова скользят к талии, спускаясь ниже. Ладони, обжигающие не только чувствительную кожу, но и все внутренности, мягко и аккуратно передвигались по бёдрам, местами сжимая любимые и давно забытые места. Сынмин пытается держатся, специально закусывает губы, чтобы ничего лишнего не сказать и не проронить стон удовольствия.       Он скучал, безумно скучал. По прикосновениям таким интимным, личным, по атмосфере умиротворяющей, что перемешана с капельками любви, которых осталось совсем немного друг у друга. Хотелось ли их потратить на эту исцеляющую, и в то же время губящую близость? Да, да, и ещё раз — да! Сынмин бы ответил так даже в следующей жизни, ведь Хёнджин — центр его вселенной, центр его жизни, смысл его существования. Вот такой безумной, практически нездоровой любовью страдал Ким. Точнее — порой так именно казалось со стороны, но он знает, что такое личные границы, поэтому без просьбы не пересекает ни на миллиметр той черты, которую прорисовал между ними Хван.       Наверное, из-за того, что скучал так долго, шатен всё же позволяет себе проронить тяжёлый вздох, дающий старшему зелёный свет. Хёнджин, аккуратно обхватив за талию возлюбленного, поворачивает к себе. Без каких-либо лишних слов припадает к бархатным губам, ощущая на своих, как ему кажется, привычный вкус сладко-горьковатого мёда. Усаживая Сынмина, ухватившегося за широкие плечи, на столешницу, брюнет снова расцеловывает мягкие уста, уже пальцами приподнимая задравшуюся футболку выше, чтобы наконец избавиться.       Обнажённый Ким Сынмин — отдельный вид искусства, который поддаётся только лишь Хёнджину, что, кажется, готов снова и снова изучать изгибы стройного тела, проходиться по нему своими шершавыми подушечками пальцев, будто бы откладывая в голове некоторые несовершенства в виде мелких шрамов и родимых пятен, которые так не нравятся шатену. На всякий случай каждый сантиметр кожи исследует своими горячими губами, чувствуя, как парень тихонько постанывает, записывая на пластинку в голове очаровательные мелодии, которые издаёт Ким.       И в этот момент, сливаясь друг с другом, казалось, что никакой стены между парнями и в помине не было. Утопая в остаточной любви, каждый из них рассчитывал на другого, что у того есть ещё силы бороться за эти отношения, погрязшие в надоедливой тишине, давящем одиночестве, разделяемом пополам, и в чувствах, тянущих к самому дну.

***

      Проснуться среди прохладной ночи и не обнаружить рядом любимого человека — норма для Сынмина, который уже потирал сонные глазки. Он чувствует леденящую не только кожу, но и душу постель, а после окончательно просыпается, стараясь укутаться в одеяло сильнее, оказываясь только на своей половине кровати. Даже тут не хотелось переходить черту, которую позволено пересечь только Хёнджину.       Серебряная тоненькая стрелка на старых деревяных часах приближается к цифре двенадцать, показывая, что уже скоро пойдёт третий час ночи. Всё тело неимоверно ныло от сладкой неги, накрывшей на кухне, что протянулась до самой спальни, где с давних времён царствовала лишь тишина, прерываемая слабыми сопениями парней. Сейчас же она снова вернулась в свои владения, окутывая Кима своими надёжными объятиями.       Хёнджин сбежал. Опять. К этому можно уже привыкнуть и не принимать близко к сердцу. Как когда-то говорила его бабушка, творческих людей довольно сложно приковать к себе, чтобы те ни на минуту не оставили тебя одного ради новой музы, которая вдохнёт в них новые краски. Но Сынмину не нужно было всё время Хвана, полностью. Даже редкие сообщения с банальным содержанием — я люблю тебя, — было бы достаточно для того, чтобы Ким не раздувал из мухи слона. А может быть, он во всём прав? Может быть, не зря чувствует на протяжении долгого времени себя слегка преданным, когда остаётся один в общей квартире?       Лежать на кровати и быть поглощённым разрушительными мыслями не хотелось. Поэтому шатен снова оказывается на злосчастной кухне, которая раньше была наполнена совместным озорным смехом, приготовлением ужина или какой-то выпечки, рецепт которой старший находил в социальных сетях, да и простыми разговорами, которые разбавляли тяжёлые будни. Сейчас от прежней атмосферы остались лишь воспоминания. Больше ничего тут общего нет.       Свист чайника оповещает одинокого юношу о том, что тот готов согреть своим теплом Сынмина, который, кажется, остро нуждался в нём. Но всё, что мог сделать Ким, — это выпить кружку прожигающего язык облепихового чая, который когда-то любил Хёнджин. А сейчас... Младший даже сомневается, что же тому нравится. Возможно, он никогда за эти долгие годы и не смог узнать?       Первый глоток, как и предполагал Сынмин, обжигает внутренности, из-за чего в янтарных глазах собираются непрошенные слёзы, которым теперь можно было дать возможность течь без остановки. Ким так и делает: попивает чай, пар которого слегка щекочет нос, и плачет, не стирая с собственных щёк горькие капельки. Ему надо было это сделать давно, просто не хотелось казаться слабым. В первую очередь — перед собой. Ведь Ким Сынмин никогда не показывал того, что ему тяжело, что ему нужна помощь. Только рядом с Хёнджином можно было показывать все свои эмоции, которые тот принимал безотказно, каждый раз находя правильные слова, чтобы привести в порядок младшего. А что теперь? Ким молчит, боясь как-то задеть и спровоцировать ненужный результат от разборки чувств Хвана, пока брюнетом отдаляется с каждым несказанным словом, заменяя их любовь на лёгкий, почти незаметный флирт с чужими. Шатен старательно закрывал на это глаза, говоря себе, что это только кажется со стороны. На самом же деле сердце Хёнджина принадлежит только ему.       Парень встречает персиковый рассвет в полном, чуть ли не удушающем, одиночестве. Белоснежная кружка уже давно остыла, как и сам парень покрылся крупными мурашками, а ступни кричали о том, что пора бы оказаться в тёплой постели. Чай, покрывшись тонкой плёнкой, больше не привлекал юношеского внимания, как первые лучики яркого солнышка, перед которым пять лет назад свершился их первый поцелуй, ставший началом всего того, что до этих пор прочувствовал Сынмин. Стоило ли оно того? Ким не уверен. Он рассматривает игривых зайчиков, танцевавших на бежевых стенах, отражаясь от металлического чайника, оставшегося на плите, и плавно переходящих на каштановые волосы парня.       В руках покоится так и незаблокированный телефон, на котором высвечивается глупое сообщение от любимого человека, что ещё и фотографию глупую прикрепил, от которой на душе тошно. С щёк скатываются мокрыми дорожками слёзы, янтарные глаза резко окрашиваются в кровавых из-за раздражённых капилляров, а в горле уже давным-давно будто появился песок, не дающий и слова сказать. Глупый будильник, оповещающий о том, что пора начинать новую рабочую неделю, отвлекает от омута, в котором уже успел погрязнуть Сынмин. Отключает его, а после снова сталкивается с текстом, который окончательно отравляет всё внутри: Любимый хён: *вложение* I told you a lie, désolé, mon amour.       На фотографии Хёнджин счастливо улыбается рядом с каким-то парнем. С расфокусированным взглядом Сынмин не узнаёт в парне Ли Феликса, который был самым близким человеком для Хвана после самого Кима, если можно было верить его словам.       Было ли больно? До безумия. Настолько, что хотелось познакомиться с выцветшим серым асфальтом, расположившимся внизу многоэтажного дома, и размазаться кроваво-малиновым пятном. Сынмин еле справляется с этим желанием, на всякий случай прикрывая манящее окно миндальными шторками, а после сбегая в гостиную, что опустела за это короткое время, как заметил Ким. Нет совместных фотографий на тумбочках, цветов, что засушивал Ким, а после выставлял в рамочках, чтобы они напоминали каждый раз о подобных внезапных презентах, нет картин, которые Хёнджин посвящал Мину, называя того своим единственным источником вдохновения, своей неповторимой и единственной музой, которая всю жизнь спасала его в самые тёмные времена.       Сладкие речи оставляют после себя неимоверную горечь. Как ненавистное Сынмином кофе. Верить им — выбор каждого. Ким понял, что совершил ошибку, не прислушавшись к своим изначальным сомнениям, которые прокрались впервые год назад.       — «Любовь живёт три года», — еле шепчет себе под нос парень, вспоминая глупое изречение близкого друга — Криса, — теперь это действительно имеет смысл.       Жила ли их любовь три года или она продержалась чуть дольше, Сынмин не знает. Как и не знает того, была ли она между ними вообще?       — Прости меня, моя любовь, — повторяет сообщение несколько раз Ким, чтобы правильный посыл дошёл до его затуманенной головы.       Но добиться этого тяжело. Хотелось лишь одного — заснуть и забыться в вечном сне, при котором никто и ничто его не потревожит, в котором реальность рассеивается, как и розовые мечты, ютившиеся в сердце, которое умело любить, сильно-сильно. Но теперь... Сынмин не хочет больше никого любить, никому больше не подарит своих драгоценных чувств, которые теперь украшены уродливыми шрамами и кровоподтёками.       Теперь жирная точка в их отношениях уверенно поставлена. И даже если слёзы смажут её, исчезнуть она не сможет, к счастью или к сожалению. История закончена. Пора отложить прочитанную книгу в дальний запылившийся шкафчик, с которого можно взять ещё одну, пустую и никем не тронутую, в которой Сынмин постарается быть по-настоящему счастливым, избавляя себя от прежних иллюзий, страхов, сомнений и недопониманий. Хван Хёнджин — красивая и очаровательная история, к которой захочется ещё не раз вернуться. Но такого себе Ким точно не позволит.       Конец.