for three summers i have held your hand

Трудно описать то чувство, которым является любовь. Макс мало говорит и думает не настолько же много, как его сверстники, поэтому, когда Шарль разглагольствует, он слушает. Когда Шарль говорит, что влюбленность напоминает шитье, он выпрямляет позу и просит его уточнить. – Ну, всё очень просто, — вздыхает Шарль, пожимая плечами, ошеломленный тем, как его многоязычный мозг активно переводит. – Шитье – это как вход и выход, верно? И существуют разные его формы. Самое сложное в шитье — продеть тонкую нить в иголку — сколько её не облизнешь и не скрутишь пальцами, а она всё равно упрямится. Она ни за что не продевается, а ты сдаешься и отбрасываешь всё это, чтобы попробовать в другой день... Макс пытается понять, но приходит к выводу, что его понимание любви и ее терзаний слишком неумело. Он никогда не был влюблен. – Можешь интерпретировать в реальный пример? – спрашивает он, озадаченный, но страждущий понять. Шарль — тот, на кого он стремится быть похожим: он разумен в отношении жизни и эмоций. – Хм... Ладно, подожди, — говорит Шарль, проводя рукой по волосам. Пот скатывается по его скулам, а его щеки приобрели красивый румянец, окрашенный солнечным загаром и эмоциями. – Любовь – это шитьё. Потому что быть влюбленным — это одно, а когда этот человек любит тебя в ответ? Это другое. Как, если бы, я нить, и я влюблена в иголку, но игла не отвечает мне взаимностью, поэтому я не могу пройти через нее, я не могу выразить свою привязанность к ней и, следовательно, не могу шить — моя ткань остается без подола, как полезный ресурс, не имеющий возможность к использованию... — объясняет он. – Значит, если любовь не взаимна, значит, она не способна развиваться? – говорит Макс. Опять. Он никогда не был влюблен, но уникальная точка зрения Шарля очаровывает его. На самом деле он всегда понимал Шарля на более глубоком уровне — он зеркало мнений и честности. Максу нравится честность. Максу нравится Шарль. Вот и все. – Да, ты правильно понял. Если я не могу быть с человеком, которого люблю, я одинок, безнадежен, но я также не могу навязать себя этому человеку. Это грустно, правда? — Подожди-ка... Ты влюблен? — спрашивает Макс, размышляя над тем, почему Шарль говорить обо всем в первом лице. Его метафора интересна, но ставит вопрос: о ком он говорит? – И да, и нет. Да, потому что я не буду тебе врать, и нет, потому что не буду уточнять, кого я люблю, — заявляет Шарль, и Макс видит в его глазах нотку меланхолии, запыленный перидот, овитый антикварными старыми цепями. Он сглатывает, во рту появляется привкус горечи. Шарль, его друг с детства, скрывает от него секреты, важные, и все, что он может сделать, это уважать его желания и рассеять его обиду. – Это кто-то, кого я знаю? – Макс всё же пытается, надеясь на детали. – И да, и нет. Это зависит от того, знают ли этот человек, кто он? Я думаю, ему, как и всем нам, есть чему поучиться, — отвечает Шарль, играя руками так, как будто он смотрит на прессу, рассказывая одну и ту же историю. Нет, я не покину Ferrari. Я счастлив здесь. — Знаешь, я никогда не был влюблен, — Макс меняет тему, отказываясь противостоять своей обиде. – Но мне кажется, я знаю, что такое любовь... – Что это? — спрашивает Шарль, наклоняясь. Его тонкий нос покрыт черными точками, а длинные ресницы касаются кожи. – Это холст. Ты не влюблен? И он пуст. Ты влюбился? Ты рисуешь на нем. А если вступить в отношения? Вы рисуете на нем вместе. Любовь, возможно, не взаимна, но сама по себе любовь все еще существует. Поэтому, если не с кем рисовать, рисуй в одиночку и рисуй такой величественный и замысловатый дом, какой можешь. Это может сдержать ваши чувства и утверждения. Кто сказал, что в любви должны участвовать две стороны? Я думаю, любовь начинается здесь, — он указывает на грудь Шарля. — В нас самих. Ты можешь скрывать от меня секреты, но ты не сможешь скрыть свою неуверенность, мечты или горе. Я хочу, чтобы ты полюбил себя, прежде чем посвятишь свою жизнь кому-то другому. – Это… глубоко. Это лучше, чем моя аналогия, это точно. — говорит Шарль через минуту. Он как будто приближается все ближе и ближе, и Макс не хочет его отталкивать. Он никогда не был влюблен — как же он тогда может это определить? Он ни о чём не задумывается, но говорит перед Шарлем. В его разуме рисуется дом из дуба и тонированного стекла. Как это возможно? Как он может так сильно относиться к чему-то подобному? – Правда? Мне больше нравится твой подход к шитью. Возможно, мой взгляд на любовь эгоистичен... – Точно нет, я думаю, это красиво. Ты не часто выражаешь свои мысли, но когда ты это делаешь, я не могу не задаться вопросом, почему ты их скрываешь, — говорит Шарль, и Макс смотрит ему в глаза, по-настоящему смотрит в них — они не просто зеленые — они представляют собой смесь коричневого, желтого и синего. Жизнь не черно-белая, все серое. – Ты единственный, кто слушает, — смеется Макс. – Почему бы и нет? Ты — это ты. - заявляет Шарль. – Как загадочно. Не хочешь уточнить? — спрашивает Макс. – Неа. Думаю, я достаточно подробно изложил... — отвечает Шарль, откидываясь назад, и Макс чувствует, как воздух меняется от его отсутствия рядом. Чего Шарль добивается, разговаривая загадками? Видимо, это привычка всех Монегаски. По крайней мере, Макс теперь знает: он определенно был влюблен раньше. Только так он может объяснить свое огромное желание обсудить реальность происходящего. Ему хотелось бы влюбиться, потому что это кажется милым и безопасным, в отличие от любви его родителей. Возможно, он сейчас влюблен. Так ли это? Может ли он быть влюблен? Разрешено ли ему быть уязвимым, или его отец будет ругать его? Возможно, в другом мире он любил бы Шарля романтически. Шарль веселый, умный и добрый. Но в этом мире он слабый смертный, не подозревающий о забвении и его негативных последствиях. Они сидят молча, наслаждаясь видом лазурного, наполненного сапфирами моря. Волны ликуют, омывая пляж, а над головой сияет солнце — Бог наблюдает за своими подданными. Макс задается вопросом, какой была бы жизнь с партнером, второй половинкой, кем-то, кого можно ожидать — иголкой и ниткой, холстом и кистью. Неразлучно. – Нам уже поря подниматься, — говорит Шарль, но не делает никакого движения. Максу нравится, как его длинные каштановые волосы ниспадают ему на лоб, как они колеблются от ветра. — Ты собираешься подстричься? — спрашивает Макс. Шарль кивает. – Это Монако. Моя мама здесь, так что это имеет смысл, — говорит он, и Макс хмурится. – Не надо, — отвечает Макс. – В Сейчас выглядит прекрасно. Короткие волосы вам не пойдут. — О… ты так думаешь? — спрашивает Шарль, пробегая длинными пальцами по густым волосам. – Тогда я оставлю их немного длиннее, но только для моей мамы и тебя. Он продолжает играть со своими волосами, Макс смотрит на него глупыми, голубыми глазами, напоминающими море и не хочет уходить. Он наслаждается пейзажем. И, несмотря на эти чувства, он все еще не может видеть то, что явно может видеть нормальный человек. – Давай. Нам пора идти, — Шарль встает, и его шорты чуть задираются, одаривая Макса многозначительным взглядом. – Почему ты сидишь? Пойдём! — говорит Шарль, приводя голландца в чувства. – Извини. Я просто задумался... – Ты часто так делаешь, — вздыхает Шарль. – В любом случае, было приятно поговорить вот так. Нам не так часто удается сделать это. – Ага. — говорит Макс, задерживая взгляд на Шарле… на всем Шарле. – Тогда увидимся на трассе, да? Мне пора домой. – Ага. Пока, Шарль. – Макс машет рукой, и его великолепный водитель исчезает, унесенный ветром, осевшим в зелени. Макс стоит на месте, его сердце и разум находятся в конфликте: один призывает его отказаться от радости, которую он испытывает, другой — насладиться ею, как объятиями матери в детстве. Чувство есть, а имя его неизвестно. Он смотрит на землю, на которой видны следы Шарля. Его печаль побеждает радость — и все из-за отсутствия друга. Есть множество чувств и нет возможности их контролировать. Трасса так близок, и это заземляет его, поскольку его конечная цель — победить, а не переживать кризис личности. Поэтому он движется поспешно, отгоняя мысли, словно бьёт крота в игровом автомате. Макс думает не так много, как его сверстники, но когда он думает, он думает, как человек, планирующий ограбление, — напряженно, тяжело, безгранично. Однако разница между ним и человеком, планирующим ограбление в том, что у грабителя есть мотив, план, цель, а Макс потерян, настолько потерян, и у него нет ни малейшего понятия, ни одной мысли, что, может быть, просто может быть, он влюблен в своего лучшего друга.