С пристрастием

      Ключи звякают о тумбочку в коридоре, а следующим звуком становится рычание Мухтара, тот скалится в темноту квартиры и не двигается, врос лапами в пол, шерсть на загривке встала дыбом. Редко его таким Гром видел, впрочем, сейчас важнее то, что Мухтар первым опасность почуял, сам Игорь, по-видимому, теряет хватку быстрее, чем ему казалось.       «Расслабился», — с усталостью думает про себя Гром, медленно опуская пакеты с продуктами на пол, но слышит щелчок предохранителя и замирает.       — Садись, — говорящий будто шепчет, и голос Гром не узнаёт, а в квартире слишком темно, чтобы разглядеть.       — Мне бы продукты разобрать, а то тёплое пиво яд, — Гром шутит, потому что слишком устал, чтобы думать о собственной безопасности.       Незнакомец хрипло выдыхает, и Гром отчего-то понимает, что это был смех, после табуретку со скрипом отодвигают.       — Садись, — приказ повторяется.       — Свет включить-то можно?       — Хозяин-барин.       Гром бы поспорил, но разрешения не упускает, и вот над потолком вспыхивает лампочка — абажур купить так и не удосужился. Игорь смаргивает сначала — электрический свет неприятно слепит после темноты улицы — а после уже фокусирует взгляд на незнакомце.       Не сразу он узнаёт Волкова, потому что тот последний, кого он ожидает увидеть с пистолетом на своей кухне, но что важнее — Олег Волков мёртв. Ранения несовместимые с жизнью, но нет, сидит ведь живой на кухне Грома, пистолет положил на стол перед собой и смотрит устало.       Гром не скрывает удивления — не тот случай, знает, что с Волковым лицо держать, как с Разумовским, не нужно.       — Тише, — обращается он к Мухтару, — сидеть.       Пес, всё ещё обеспокоенный, опускается возле пакетов с продуктами, кладёт голову на лапы и не сводит взгляда с «опасности». Гром вновь оборачивается на Волкова и кажется, успевает заметить в его взгляде довольство. «Собак любит?»       Собственной ярости, к удивлению Игоря, нет, то ли таблетки Рубинштейна помогают, то ли ему и правда становится легче, да и спускать злобу на того, кого сам Разумовский убил, казалось нелепым.       — Живой? — Игорь не помнил, куда именно стрелял Разумовский, но что помнил точно — выстрелов было много.       — Чудо.       — Ага, понятно. Убивать пришёл или поздороваться?       — Поговорить.       — Ну, давай поговорим. Пить будешь?       Волков молчит, и Грома молчание его начинает раздражать, не готов он сейчас к играм в угадайку, устал, да и какое у него может быть дело с Волковым. Все их дела закончились в Венеции.       — Что было в Сибири?       — Блядь.       Волков морщится.       — На Августа выйти сложнее, чем на тебя, — в голосе Олега ему слышится что-то похожее на оправдание.       Кто бы сомневался, где Август и где он. Гром, наконец, садится за стол, на почти по-хозяйски отодвинутый Волковым табурет.       — Зачем тебе это?       — Информация нужна.       — Нихуя, придётся объяснить подробнее, вопрос тонкий, не сегодня так завтра злые дяди придут и уберут меня, как носителя особо секретной информации, да тот же Хольт, а ты хочешь, чтобы я вот так просто всё выложил.       Игорь не думает о том, что преимущество, как и пистолет, сейчас у Олега, Гром думает только о том, что забыл бы с радостью всё, что было в Сибири, если бы мог. Таблетки Рубинштейна, кажется, в этом помогали.       — Разумовский.       — А что Разумовский, — говорит Гром, почти безразлично, почти, — подох он там, в Сибири.       — Подробнее.       Гром наконец в упор смотрит на Волкова — чувствует, не слезет он с него, не убьёт, но может отмудохает, пока Игорь не заговорит. Сливавшийся с серыми обоями громовской квартиры Олег смотрел не моргая. Гром не знал через что тот прошёл после Венеции, да и узнавать не тянуло, в отличие, видимо, от Олега. Неужели отомстить Разумовскому захотел.       Со вздохом Гром поднимается с табуретки, и в ту же секунду дуло пистолета упирается в его сторону.       — Расслабься, я за водкой.       Пистолет Волков молча опускает, взгляд, впрочем, с него ни на секунду не отводит, и Игорь добавляет:       — Ну вот, ты не дёргайся, я без стопарика этот разговор начинать не хочу. Скажи, что знаешь, а я продолжу.       Стопку Игорь не достаёт, ставит только между ними две бутылки пива.       — Военные испытания в Сибири.       — Сразу минус, брехня для журналистов.       Не мог этого Олег уже не понять, Игорь не сомневается, что тот знает больше, чем горстка официальной информации. Гром разглядывает Волкова и думает, пришёл ведь тот к нему, под угрозой раскрытия и тюрьмы, значит причина явно весомая.       Гром оглядывается на Мухтара, что был его опорой всё это время, напоминал о реальности, заземлял. Мухтар под его взглядом дёргает ушами, словно приказа ждёт, и Игорь решается — может, если расскажет, избавиться от груза всей той чертовщины, что тянется за ним кровавым следом из Сибири, будит его по ночам. Может так ему станет легче. Только как разложить всё, что произошло в чёткую схему, он не знает — голова болит уже слишком долго и давно — поэтому рассказ выходит сумбурным и корявым. За такой отчёт Дубин бы точно по голове не погладил. Игорь рассказывает про то, что был в Сибири Хольт, МАК и ещё чёрт пойми кто — «оккультные какие-то ребята, с мечами магическими, оборотни эти». Олег молчит, не перебивает, слушает внимательно, и Игорь рассказывает дальше. Про культ Кутха, про самого Бога, дочь его и Разумовского, тело которого забрал Кутх. «А может Разумовский это планировал?» — добавляет он это под конец, а после сам понимает — нет. Такая радость на обычное, казалось бы, ненужное заносчивому психопату, громовское прощение, и загнанный взгляд ползающего по земле Разумовского не были лживыми. Тогда Гром ещё мог «видеть».       Когда он заканчивает сумбурный рассказ, Волков молчит, долго, Игорь успевает подумать, что тот тронулся или решил, что тронулся сам Игорь — Гром бы не осудил, сам тогда решил, что проще было бы признать себя невменяемым, чем то, что произошло — реальным.       — Ублюдок тот мёртв?       — Какой из?       — Кутх.       — А ты что, на него идти хотел? — поддевает Гром, а по взгляду Олега видит — хотел. И сомневается, точно ли Волков нормальнее Разумовского. «А сам, что, лучше?» — услужливо напоминает сам себе Игорь, вспоминая просроченный рецепт на таблетки, забытый им в куртке.       Собственный рассказ давит на голову, снова перед глазами чёрная мгла перьев, всепоглощающий свет и кровь. Дышит Гром медленно, короткий вдох, медленный выдох — кажется, Рубинштейн говорил, что рефлексия в его случае полезна.       Голос Волкова окончательно возвращает Игоря назад, из Сибири, за стол питерской квартиры.       — …спасибо, — повторяет Олег. Игорь разучился «видеть», но всё ещё может замечать — Волков расслабляется, скручивает крышку со второй бутылки пива и делает несколько глотков.       — Теперь иди, на вызовы у нас в последнее время быстро приезжают.       Гром не собирается вызывать ни полицию, ни даже Дубина, Волков — это что-то, что осталось в прошлом, как и Разумовский, как и Сибирь. Волков — призрак, сквозняк на громовской кухне. Олег снова также сипло усмехается и поднимается с табуретки, ставит бутылку на стол и забирает пистолет. Ещё немного и прошлое оставит Грома, закрыв за собой дверь, даст отдохнуть и, если повезёт, выспаться, но таблетки всё ещё не притупили старого Грома до конца, поэтому Игорь не выдерживает:       — Ты его нашёл? — Гром ведь не верит, что Разумовский умер, в участок так доставлен и не был, а сопровождающие не найдены. — Живого?       Волков молчит, а после улыбается устало и как-то обречённо.       — Если можно так сказать.       Волков уходит, и к Грому подходит наконец расслабившийся Мухтар, лижет ладонь языком и смотрит, как хочется думать Игорю, взволнованно. Гром выливает пиво, оставшееся после Волкова, в раковину и отстранённо думает, что мог бы отнести бутылку на экспертизу, чтобы сняли отпечатки. С раздражающим звоном бутылка оказывается в мусорке.

***

      Допрос Рубинштейна оказался прерван, а то, что Волков успел узнать, кажется недостаточным, чтобы вернуться к Серому, чьи приступы случаются всё чаще, а Волкова он узнаёт всё реже. Добыча, что он может положить к ногам Разумовского, кажется слишком жалкой. Игорь Гром становится его запасным планом, когда он вспоминает, что в документах по Сибирскому делу мелькало его имя. Их разговор получился намного занимательнее и продуктивнее, чем Олег планировал.       Волков прагматик, рационалист, но в такой же степени и бунтарь, с азартом втягивающийся в идеи Разумовского. В их тандеме за истории, что они разыгрывали за гаражами и на пустырях, притворяясь, что палка это пистолет, а на следующий день — меч, отвечал Разумовский. На этот раз Серый переплюнул сам себя, нашёл себе на голову приключений — древнего Бога и конец света. Спорить Олег бы не стал — роль божественного вместилища Разумовскому может быть и льстила, как минимум эго Разумовского бы точно осталось довольно, если бы не последствия.       Волков вспоминает припадки Разумовского в Сирии, ужас в глазах, когда тот цеплялся за него среди ночи и с мольбой в голосе просил его всё прекратить. Волков старался не думать, что Серый вкладывал в это тихое «всё». Картинки, что тот рисовал, полные языческих символов — о которых Волков смог разузнать — окончательно дополнили историю, что рассказал ему Гром.       Серый стал не вершителем судеб, лишь беспомощной жертвой. Только вот Разумовский не принц, а сам Волков отчего-то всё же стал рыцарем в сияющих доспехах — бронник вполне сошёл бы за латы.

***

      Старик немец встречает Волкова взволнованными причитаниями об очередном приступе и не спадающей температуре, на которые он кивает, вспоминая с тихой яростью, что таблетки, мало того, что бесполезны, они ещё и опасны.       Волков предлагает немцу денег за старания, но тот бурно отказывается, вновь замечая на ломанном русском, что его другу плохо, а после, наконец, выходит из комнаты, бесшумно прикрывая за собой дверь. Иногда Олегу казалось, что радикализм и политические взгляды старика ни при чем, и тот правда привязался к Разумовскому, как-то по-отечески, что ли.       Разумовский взмок, и футболка прилипла к спине. «Замёрзнет», — думает Олег и кутает того крепче. Сквозь тонкое одеяло Волков замечает, как сильно похудел Серый за неделю его отсутствия. После Волков выкидывает все оставшиеся на квартире таблетки что, по мнению Рубинштейна, должны были помогать. «Должны были», — с тоской думает Волков и смывает таблетки в унитаз, боясь, что во время очередного приступа, Серый перероет всю квартиру, вместе с мусоркой и самым дальним кухонным ящиком.       В спальне душно, и Волков открывает окна, чтобы стало хоть немного легче дышать. Щелкает оконная фрамуга, и с кровати слышится тихий голос Разумовского:       — Олег, — Серый не говорит, хрипит, тянется к Волкову всем телом, отчего вот-вот упадёт с кровати.       Подорвавшись, Олег подхватывает Разумовского и молча помогает тому сесть, а потом подносит заранее приготовленную бутылку с водой к губам. От стекла он отказался ещё в Сирии — хотя Серый мог бы убить и горлышком пластиковой бутылки. Пьёт тот жадно, сам будто бы держит ослабленными руками бутылку, но придерживает её всё ещё сам Волков — «не удержит».       — Ты где был?       Вопрос слишком осмысленный, отчего Олег надеется, что приступов больше не будет, что яд таблеток Рубинштейна постепенно уходит. И, конечно же, Разумовскому нужно знать «где», после будет и «почему», поэтому Волков врёт:       — Работа, потом расскажу, спи.       Серый хочет что-то ответить, наверняка возмущённое, близкое к капризу — «ты работаешь на меня», но тело устало больше, чем оскорблённое эго, отчего голова снова оказывается на подушке, а Олег натягивает на того одеяло. Разумовский забудет об этом разговоре на завтра, а Волков будет знать чуточку больше о том, что Серый так отчаянно боится вспоминать и так часто видит в кошмарах.