Воспитание Джерри

      Челка неприятно лезет в глаза, и Ёнджун резко дергает головой, откидывая непослушную прядь назад. Та, будто специально, возвращается обратно через одно единственное размашистое движение рукой, сходу запутываясь в ресницах. Поправлять приходится пальцами, зачесывая пятерней немного влажные волосы назад под едва слышное скуление.       — Не ерзай, Джерри, — последнее Ёнджун тянет со злобной усмешкой самым милым и сладким из тех тонов, что имеются в его арсенале. Копошение на коленях прекращается, как и звуки. Разве что шумный вдох отчетливо слышится в полутьме комнаты, когда он возвращает ладонь на покрасневшую ягодицу.       Ёнджун любуется.       В первую очередь, припухшим отпечатком, согревающим кожу и разгоняющим кусачие покалывания. Тепло, натянуто и идеально соприкасается с подушечками пальцев — еще бы децибелы дыхания выкрутить на минимум, чтобы словить полную сенсорную нагрузку. Легкий щипок поверх красноты служит отличным предупреждением, разве что сначала выталкивает жалкий сдавленный писк. Яркий аккорд перед оглушающей тишиной, в которой буквально можно услышать шорох кожи под практически невесомыми прикосновениями, растирающими налившиеся участки. Почувствовать малейшую вибрацию тела, вызванную мельчайшим движением: Ёнджун едва сгибает указательный и средний, стирая ногтями верхний слой поврежденного эпителия. И тут же мягко заглаживает в награду за тишину и сдержанность, меняя разогретые пальцы на тыльную сторону руки. Прохладную, мягкую от постоянного использования кремов и косметических процедур. Скользящую шелком, забирающим излишнюю температуру.       Во вторую — самим собой. Его ладони и пальцы, быть может, не настолько большие, как у Субина, но все еще отлично смотрятся на маленьких подтянутых ягодицах, практически полностью закрывая собой половинку. Ёнджун нажимает аккуратно и шире растопыривает, стремясь захватить всю поверхность. Давит едва ощутимо, тянется большим пальцем к плоскому черному стопперу. Бархатистый силикон едва ли прохладнее подушечки пальцев, и Ёнджун не может сдержаться, чтобы не надавить на него до издавшегося давящегося звука. Уголок губ дергается сам собой, когда ладонь изящно поднимается вверх и падает вниз со звонким шлепком.       Ладонь вновь покалывает, кожа под ней ощутимо разгорается.       Уши ласкает сдавленный всхлип.       Без лишних пауз, не отвлекаясь, Ёнджун шлепает еще раз — на этот не по центру покрасневшей ягодицы, а больше вбок. Так, чтобы чертова силиконовая пробка точно ударилась куда надо, и храни боже тех гениев, что додумались заточить в нежность самовольный металл. Он знает наверняка: физика двух гидравлических шариков отозвалась на шлепок легкой ощутимой вибрацией. Достаточной, чтобы мышцы едва заметно сократились.       Достаточной, чтобы он четко почувствовал мельчайший толчок в собственное бедро.       — Я что сказал? — цедит Ёнджун не сдерживая злости, со всей силы впиваясь пальцами в разгоряченную шлепками задницу. Ощутимо, до очевидной боли и тихого скрипа скользящего по полу коврика.       Стоит отдать ему должное, он действительно заткнулся.       Наверное, надо бы даже похвалить — Бомгю замирает, вдавив твердый член во внутреннюю поверхность его бедер, и лишь сильнее сжимает длинный ворс ковра, дыша как можно тише. Ёнджуну (на малейшую незначительную секунду включившегося хёна) хочется даже проверить его состояние. Задать вопрос по шкале допустимой градации, дать дополнительную передышку.       Бережно поднять с собственных колен, дать крови отлить от опущенной головы, принести воды, укутать в одеяло и зацеловать мелкими заботливыми поцелуями, пока не уснет.       Он слишком зол.       Бомгю обладал удивительным голосом, божественной внешностью, экстраординарными мозгами и совершенно невыносимым характером. Когда-то (много лет назад, вспоминать стоит лишь под большим количеством алкоголя) Ёнджун был абсолютно уверен: это пройдет с возрастом. Но годы шли, а маленький донсэн так и оставался занозой в заднице. Той, что выбешивает своим совершенно детским необдуманным поведением и радуется, когда мир вокруг сгорает вовсе не от чувств с пометкой «только для взрослых» — в прочем, с этим у него проблем так же не было. Ёнджун велся. Больше, чем кто-либо из группы, искренне и отчаянно, закипая за пару минут.       Менеджеры — все, как один — поощряли, пихая прямо в лицо смонтированные фанатами ролики о несравненных «Томе и Джерри» их команды. Сталкивали лбами, записывали каждый конфликт вопреки положенному в индустрии и наслаждались просмотрами. Фанаты ликовали.       Ёнджун ненавидел себя каждый раз, когда Бомгю с легкостью и хитрой улыбкой отдалял его от звания приличного хена уважаемой Кореи и ее традиций. Очередной удар он обрушивает с оттяжкой, стараясь так сильно, что точно останется синяк — из-за напряжения косточка в основании ладони опускается четко на чужую тазовую, и Бомгю издает сдавленный горловой звук. Наверняка вскрикнул бы, не будь рот забит собственными трусами, заботливо утрамбованными пальцами Ёнджуна.       В один из дней Ёнджун поймал себя на мысли, что Бомгю начал вести себя осторожнее. Аккуратнее. Взрослее.       Нежнее.       Никаких передразниваний и дурацких шуточек, вежливые «хён», искренние просьбы помочь. Внимательные взгляды, чтобы научиться. Приготовленная с запасом еда, оказывающаяся перед носом Ёнджуна без лишних слов. Ласковые прикосновения, милые взгляды под хлопающие ресницы, комплименты.       Затишье перед чертовой бурей.       Если бы Ёнджун не хотел верить во взросление Бомгю так сильно, его, наверное, так и не задело бы. Но на последних съемках, спустя пару месяцев идеального поведения, все резко рухнуло на самое дно. Или глубже.       Гораздо глубже.       И, что хуже всего, прямо перед камерами.       На запись.       На запись, которую точно оставят, и все фанаты увидят очередную серию «Том и Джерри» с Ёнджуном, брызжущим слюну во все стороны со стремительно краснеющим от гнева лицом.       Уложить на колени голой задницей вверх и хорошенько выпороть — меньшее наказание из тех, что Ёнджун перебирал в своей голове.       Язык скользит по гладкой нижней губе, когда он замахивается в очередной раз. Вновь слишком сильно, разве что не ударяясь костями — Бомгю определенно задыхается, сильнее хватаясь за ворс подтянутого коврика. Ёнджуну до безобразия хочется увидеть это раздавленное, практически уничтоженное лицо, но отрываться от наказания он точно не намерен. Слишком много возни: нужно приподнять стекшую к полу верхнюю половину туловища (идея вцепиться в корни волос и потянуть наверх до скулежа и давящих на бедро кубиков напряженного пресса, впрочем, весьма заманчива), перевернуть лицом к себе и напрячь зрение. Лишнее из чувств, когда в ладонь бьется кусачими уколами раздражение, а слух ухватывает малейшие изменения чужого дыхания. Напрячь зрение при подобном освещении — равно потерять все остальное. И Ёнджун определенно не согласен, вновь соскребая ногтями верхний слой кожи под усиливающееся хныканье.       Пожалуй, заткнуть рот Бомгю кляпом было лучшей идеей за последние несколько лет.       Как и устроить ему воспитательную порку, предварительно засунув в задницу пробку, внутри которой шарики со смещенным центром тяжести, и запретить кончать или издавать много шума.       Мемберы за стеной.       Разве можно?       Ёнджун вновь разглаживает пальцами припухшую ягодицу, меняя подушечки на прохладу тыльной стороны — прежде, чем ударить сразу несколько раз, не сдерживая силы.       Раз.       Второй.       Третий.       На четвертом из Бомгю издается какой-то уж совсем булькающий звук, а бедра на ёнджуновых коленях подрагивают весьма однозначно. Ощущение влаги на собственной ноге он чувствует уже после осознания.       — Ты что, испортил мне сценический костюм? — практически рычит Ёнджун, впиваясь не столько пальцами — ногтями поверх красной кожи, стремясь сделать как можно больнее. Бомгю в ответ даже не дергается, расслабленно повиснув: запутавшиеся в коврике руки расслабляются, зарываясь в длинный ворс.       И, пожалуй, это бесит даже больше, чем все выходки на камеру.       Настолько, что рука все же тянется к полу, как и тело за ней. Поймать за волосы, потянуть, перехватить за шею, вздергивая, как тряпичную куклу, переворачивая и усаживая на колени. Ёнджун резко дергает ногой, надеясь вызвать хотя бы намек на сожаление — Бомгю затуманенно смотрит, рассеянно моргая с приоткрытым ртом.       — Боже, ты настолько… — нужные слова улетучиваются из головы Ёнджуна еще до того, как Бомгю поднимает на него глаза. До того, как расслабленные брови искажаются, приподнимаясь над переносицей с совершенно жалобным и разбитым видом.       — Прости, хё-о-он, — тянет Бомгю до невозможного мило, разбито и умоляюще. Искренне. Действительно изо всех своих чувств сожаления не только о том, что не сдержался и кончил от заслуженного наказания, но и по поводу всего, что натворил до этого. Ёнджун очень хочет в это поверить, вновь войти в роль заботливого правильного корейского хена, смущенно прикрывающего ладошкой рот и думающего только о своих донсэнах, и никогда больше не прибегать ни к чему подобному.       Вот только Ёнджун слишком хорошо знает Бомгю, и хитрая ухмылка не заставляет себя долго ждать.       — Ты…       — Маленькая заноза в заднице, испытывающая твое терпение, — горячо шепчет Бомгю прежде, чем он успевает даже попытаться закончить мысль. Льнет навстречу, ничуть не стесняясь собственной наготы. Ерзает основанием силиконовой пробки по испачканному костюму. Рвется к лицу, даже не кривясь на стиснутые в волосах пальцы, оттягивающие назад.       Ёнджун злится.       Сильнее и больше, чем на камерах.       Сильнее и больше, чем когда приводил в исполнение вполне себе заслуженное наказание.       С Бомгю — если честно — вечно все на границах разумного, которые резко перестают существовать.       — Так и будешь прожигать меня взглядом и придумывать очередной акт воспитания? — смеется Бомгю ему прямо в лицо, и возле его глаз заламывают кожу довольные морщинки. — Или тоже кончить хочешь?       Ёнджун хочет. Определенно хочет, потому что член стоит болезненно уже несколько десятков минут, да и с последней разрядки прошло слишком много времени. Но еще больше — еще горячее — наказать Бомгю так, чтобы больше не выводил из себя. Хотя бы на камерах. Рушить столь долго выстраиваемый, поддерживаемый, горячо оберегаемый образ, смеясь заливисто и искрясь глазами, для Ёнджуна сродни удару куда-то под дых.       Или больше.       Глубже солнечного сплетения, мимо желудка, прямиком по самому сердцу.       Находить его уязвимости Бомгю умел лучше всех остальных.       — Какой хороший послушный котик, — язвительный шепот щекочет не ухо — самооценку. До очередного сжатия пальцев, впечатывающихся в обнаженные бедра.       — Ты вытащил кляп и кончил без разрешения, — шипит Ёнджун в ответ, поддаваясь на настойчивое движение и опускаясь лопатками на кровать.       — А теперь я хочу, чтобы мой хён сбросил напряжение, — парирует Бомгю на грани нежности, тут же стекая с его тела и укладываясь рядом. Ёнджуну приходится приподняться на локтях, чтобы увидеть всю картину: практически прямую спину, спадающую изящным изгибом в пояснице. Ягодицы, играющие на контрастах, пока одна из них практически идеально белая и аккуратная, а вторая до отвратительного красная, выделяющаяся припухлостью и практически бордовыми геометричными полосами — на все еще торчащий между ними черный кружок Ёнджун старательно не смотрит. Сведенные бедра, едва заметно потирающиеся друг от друга, переходящие в стройные гладкие ноги.       Ступни Бомгю напряженно скрещены между собой, и Ёнджуну не нужны лишние вопросы, чтобы понять, что к чему.       Наверное, ему стоило бы отыграться по полной. Встать и уйти, высокомерно поведя носом и бросив комментарии насчет поведения. Вот только это Бомгю и каждое его движение, каждое слово, каждый взгляд и каждый вздох — больше, чем Ёнджун способен вынести.       Или сопротивляться.       Он перекатывается молчаливо. Привычно. Изящно. Чешет кромку зубов о выступившую лопатку, едва прихватывая, пока расправляется с навеки испорченными брюками — стафф по головке точно не погладит, но, если честно, так откровенно плевать. Приспускает почти до коленка, не заботясь о полном обнажении: в том, как пояс брюк придавливает ноги, ограничивая движения, есть какая-то прелесть, от которой Ёнджуна откровенно ведет.       Куда хуже — ощутимо вспотевшие бедра Бомгю, между которых он протискивается с несдерживаемым шипением. Слишком тесно. Слишком узко. Слишком сухо.       Он определенно чувствует, как Бомгю изо всех сил напрягает мышцы и определенно слышит рваный выдох под собой, когда делает первое резкое движение.       Опрометчиво.       Завтра он об этом точно пожалеет, да и несколько дней после будет проклинать себя за стертый член. Бомгю, наверное, ворчать будет не меньше, лишенный любимого способа расслабиться.       В моменте Ёнджуну плевать.       На незавершенное наказание, на Бомгю, не понимающего нормы приличия, на собственные повреждения на самом сокровенном — есть лишь что-то, вынуждающее быстро толкаться вперед, снова и снова, впиваясь зубами в тонкую кожу на спине, а пальцами в покрасневшую ягодицу. Бомгю дышит тяжело, подаваясь на встречу со вскинутыми бедрами — часть Ёнджуна думает о том, что ему наверняка мешает чертова пробка, устраивающая сверхстимуляцию после оргазма, да и член трется о простынь. Он обещает себе подумать об этом немножечко после, полностью растворенный в собственных ощущениях.       Тех, где член обхватывает туго и крепко, даже сверх меры, ускоряя приближающийся оргазм практически до болезненного.       Тех, где под ним движения в такт, идеально совпадающие, и звуки именно те самые, которые на подкорке давно отпечатаны, приближающие к краю.       Те, что натягиваются струной, когда Бомгю под ним поворачивает голову на бок и мелко зовет по имени, едва шевеля губами, придавленный к матрасу.       — Джу-у-ни-и, — достаточно, чтобы проглотить собственный стон, опуститься поближе и попытаться поцеловать глубоко. Язык мажет между распахнутых губ, слизывая выдох — Ёнджун проклинает все на свете и Бомгю в первую очередь, пока бедра сводит несколько раз подряд, вынуждая толкаться под нарастающее жжение между стиснутых бедер.       — Ненавижу тебя, — выдыхает Ёнджун в макушку, устало разваливаясь поверх все расслабляющегося тела. Бомгю коротко фыркает и тихо смеется, потираясь головой о его нос. Переворачивается через добрую минуту, без злобы отпихивая с себя и тут же потираясь пальцами по спине.       — Все еще злишься? — спрашивает на ухо, игнорируя ленивое хмыканье. Обхватывает губами за мочку уха, тянет зубами — оставляет влажный поцелуй на виске, успокаивающее оглаживая поясничные позвонки.       — Ты был невыносим, Гю, — отвечает Ёнджун, руками к себе ближе притягивая и глубоко вдыхая.       — А ты скатился в ванильщину в последние месяцы. Стоило тебя встряхнуть, — практически смеется Бомгю ему на ухо и лижет размашисто сзади по шее. Ёнджуну только и остается, что прикрывать глаза, натягивая одеяло на них обоих. Прижимать крепче. Сосредотачиваться на мерном звуке чужого сердцебиения, протискивая колено между чужих ног.       — Люблю тебя, хён, — достигает слуха засыпающий шепот, и Ёнджун сильнее напрягает руки, обнимая увереннее.       Бомгю еще отомстит — это без сомнений.       Бомгю глубоко в нем — это аксиома.       И кто такой Ёнджун, чтобы с этим поспорить?