Ты пришел

Принято считать, что деменция — это болезнь стариков. Принято считать, что она не произойдет, если всю жизнь заниматься сложной умственной работой. Принято считать, что она никогда не придет в твой дом. Что она всегда — где-то там, у других. За стенами домов престарелых, в психоневрологических диспансерах, в маленьких и несчастливых квартирках с измученными людьми. Деменция (или, может, Альцгеймер — он так и не научился понимать сущностную разницу между понятиями) — это со страниц «Дневника памяти». Или его экранизации, где все становится окончательно понятно только под конец истории. Он смотрел этот фильм несколько раз, пытался сочувствовать, пытался примерить на себя, но не мог. Потому что финальные сцены не шли ни в какое сравнение с тем, с чем он боролся буквально каждый день своей гребанной жизни. А он боролся с медом в голове. И не в своей. Хотя, казалось, гораздо проще быть там, внутри болезни, чем смотреть со стороны на то, как рушится человек рядом. В болезни и здравии. У них с Антоном осталась только болезнь. Мучительная, беспощадная, не знающая гарантированного лечения. Лишь замедляющаяся, лишь тормозящая. Лишь дающая жалкую отсрочку и почти унизительную надежду. Вдруг, однажды, он проснется и увидит эти ясные глаза, которые точно знают, кто рядом с ним? Арсения ломало каждый ебанный день его жизни. И он не знал, почему он борется. И ради чего. Хотя, конечно, он врал — он прекрасно знал. Он боролся за незримое — вдруг однажды все закончится? Начиналось все даже смешно и забавно. Ну, право же, кто не забывал в своей жизни какие-то слова? Кто не смотрел потерянно на предмет и не щелкал пальцами, силясь вспомнить его название? Конечно, все мы. Хотя бы раз. Или хотя бы миллион раз. И это никогда не было поводом задуматься. И для Антона, конечно, это никогда не было причиной для беспокойства. В меру забывчивый, он списывал это на свой темперамент — горячий, резкий, немного импульсивный. Не до запоминания мелочей. Тем более, рядом был Арсений с невозможно-идеальной памятью на все: лица, числа, имена, события, бытовые мелочи. Здоровый симбиоз, который был лишь поводом для шуточек. Антон и шутил, спрашивая с неожиданно невинным выражением лица: «А ты будешь меня любить, если я потеряю память?» Арсений, конечно, шутил в ответ, что сдаст его в дурку сразу же. Кому нужна почти двухметровая беспамятная обуза? Он шутил в ответ каждый раз, потому что, конечно, деменции не бывает у молодых. Деменция — где-то там, у других. Деменция — это из разной степени дороговизны мелодрам. А они молодые, красивые, сильные, умные. А они целуются самозабвенно, ездят отдыхать, смотрят на мир, выступают на мероприятиях и живут, наверное, свою лучшую жизнь. И проживут еще долго — пока осознанное решение расстаться или смерть не разлучит их. Или пока деменция не разлучит их. И она — сука такая — пыталась. Начала с малого, осторожного, незаметного — перепады настроений, совсем уж забывчивая забывчивость и абсолютно неожиданный вопрос от Антона: — А когда у тебя день рождения? — Э, — задумчиво протянул тогда Арсений, не зная, как реагировать, и насколько это тонкая ирония из уст Шастуна, — are you okey? Тот лишь выжидательно смотрел, отчего Попов сам стал сомневаться, что он знает дату своего рождения. Несколько долгих секунд пристального зрительного контакта, и у Арсения внутри что-то перевернулось так сильно, что желудок встал где-то в горле, и неимоверно затошнило-замутило. Антон, резко разучившийся считывать с его лица хоть что-то, наивно спросил: — А у меня когда день рождения?

***

Вам знакомо чувство, когда становится совершенно очевидно: это начало конца? Как часто вы ловили его ровно в тот момент, когда оно возникло, а не спустя время, может, даже годы, собирая по частям потрепанный паззл? Понимали, что вот здесь, в этой точке, все и началось? Вот здесь все и пошло по пизде? Вот и Арсений тогда не смог понять, что теперь точно началось. А дальше… а дальше было только хуже. И «хуже» было каждый день по-разному. Сначала — таблетки для памяти, без рецепта, небось, какие-то пустышки, которые Антон сам изъявил желание прикупить в аптеке, словно впервые задумался о том, что такая забывчивость — это ненормально. Потом мелочи, мелочи, мелочи — сотни мелочей, типа долгого задумчивого взгляда на пульт от телевизора, на смартфон последней модели, на настенные часы. И сотни таких мелочей, не стоящих должного внимания. Они ведь молодые, у них работа, секс, друзья. Какая болезнь? Не бывает такого у молодых. Деменция — это со страниц «Дневника памяти». Потом — первый сожженный чайник, благо, что не квартира. Арсений уже чувствовал: что-то не так, надо обратиться к кому-то, чтобы дал дельные советы. И начал капать на мозг Шастуну, что надо, что ежегодная диспансеризация, что уже тридцатка, чай, не горная лань. И докапался. К врачам обычно не страшно идти, когда знаешь, что у тебя все хорошо. Страшно идти за подтверждением диагноза, за планом дорогостоящего и мучительного лечения, за вердиктом — «нет надежды». Поэтому шли они легко, задорно, подумаешь: просто чек-ап, просто убедиться, что легкие страдают от сигарет, но в целом — жить и жить. Ведь деменция не произойдет, если заниматься тяжелой умственной работой. И до последнего анализа, до последнего консилиума оба не верили. Оба не могли даже представить, что все это ведет лишь к одному диагнозу, который до сих пор кажется непонятным многим. Как это — распадается личность? Как это — забыть вообще все, что умел, всех, кого знал? Это же просто невозможно осознать здоровой головой, представить самому. С этим можно только столкнуться и увязнуть. Увязнуть навсегда, пока болезнь окончательно не разлучит вас. Диагноз был подтвержден, и сначала казался глупостью и дуростью — ну, забывает человек какие-то мелочи, ну что с того? С кем не бывает? Проблема была лишь в том, что у здоровых людей, действительно, так не бывает. Арсений не хочет вспоминать вообще, как лично он смирялся с диагнозом (да и смирился ли сейчас — сказать не может). Страшнее было за Антона, намного страшнее. Яркий, активный, имеющий внутри себя столько сил и желаний, он словно сдулся, потух, потерялся. Пропал в чертогах своего навсегда искалеченного разума. Шастун был тогда еще собой — почти собой, и для Попова было загадкой, что это — «распад личности»?

***

Арсений и сам не хочет вспоминать, что было потом. В память врезались лишь куски-воспоминания, самые травмирующие, самые яркие и жгущие даже спустя время. Вот Антон потерянно что-то ищет, не имея в голове даже слова, чтобы объяснить ему, что же нужно найти. Арсений нелепо перебирает слова, пытаясь понять, что может быть необходимо его любимому человеку сейчас. Уже другому, уже неопрятно одетому, небритому, но все также любимому. Шастун устало садится на диван, смотрит снизу вверх на Арсения и выдает четко и ясно, словно прекрасно осознавая весь тот пиздец, что произойдет с ними дальше: — Я нихуя не соображаю, блять. Сдай меня в дурку. И Арсений ломается. Крошится. Сыпется. Разламывается на куски. Деменция — она в психоневрологических диспансерах. Потом Попов часто будет думать и повторять всем, потому что, черт возьми, он наивно надеялся — повторишь сотни раз и станет легче — что моменты осознания стали для него самыми кошмарными моментами всей болезни. Короткое мгновение, когда потерянный взгляд сменялся осознанным, когда зеленые глаза наливались цветом, и голос становился жестким по отношению к самому себе: «Нихуя не соображаю, да как так-то?» И не было ничего больнее, чем эти моменты, когда Антон полностью понимал, что с ним. И во что превращается. Казалось, что легче будет, если он совсем перестанет понимать и осознавать себя. А вот эти островки сознания, в которых почти не было счастливых моментов, а только собственная боль Шастуна за бессилие: и свое, и медицинское – долгая-долгая пытка. Конечно, таблетки что-то давали. Подавляли тяжелые депрессивные эпизоды, нормализовали какие-то другие моменты. Но, в целом, не были не то, что панацеей — даже спасательным кругом. Арсению же без конца повторяли: надо готовиться к худшему. И говорили жестко, прямо, не стараясь смягчить слов. Приводили сухие слова и пустые фразы, вроде «замкнутость при общении», «потеря когнитивных способностей». Слова, набор букв, которые встали зачем-то именно в такой последовательности. Не имеющие смысла глупые звуки. Ну как такое может произойти с ним? Как его Антон может не узнать его? Как может с трудом находить слова и смущенно молчать? Как за этим улыбчивым лицом со смешной родинкой на кончике носа вдруг может не остаться его Антона? Молодого, яркого, полного стремлений и планов? Как его Антон может не узнать его? Но время шло, шло вперед, становясь все безжалостней и затягивая ремни вокруг грудной клетки так, что становилось больно дышать. Одни таблетки сменялись другими, посильнее. Одни реакции Антона — тоже — сменялись другими. Попов не мог поверить, что он — вот такой, из плоти и крови, из жизни, каламбуров и невероятной эрудиции, однажды растворится для Шастуна непонятным пятном. Как же? Столько лет рядом, плечом к плечу, рука об руку, проект за проектом. У них ведь столько всего было. Арсений не мог поверить, что воспоминания о нем — те, которые они часто проговаривали вместе, вдруг начнут сыпаться мелкой крошкой. Что однажды он перестанет для Антона существовать, превратившись в… даже думать не хотелось, в кого. Сначала — неловкие паузы, закусанные губы и взгляд глубоко-глубоко в себя, в котором видно, как он силится вспомнить имя и принадлежность. Кто этот человек для него? Безопасен ли? Чужой ли? Свой? Потом — расслабленное, довольное: «Арсений» и облегченная улыбка на выдохе. И в такие моменты сам Попов понимал, что все это время — мучительное время — не дышит. Однажды стало еще хуже. Арсений вернулся со съемки, зашел в квартиру, зная, что Антон почти перестал куда-то выходить, и привычно позвал его: — Антон, это я. Из комнаты вышел Шастун. Ссутулившийся, болезненный, слабый. Он посмотрел на Попова пристально, внимательно, потом обратился внутрь себя, как делал уже много раз, пытаясь нащупать хоть что-то: имя, родство, фамилию, прозвище. Арсений видел это по глазам, по мученически сведенным бровям. И видел то, что не хотел — не может. Не понимает, не знает. Не узнает. После бесконечной паузы, в момент которой Попов так и замер с одним кроссовком в руке посреди коридора, Шастун неожиданно просветлел лицом, улыбнулся уже не той самой — его улыбкой — а немного детской, глупой. И протянул, так мягко, так солнечно: — Ты пришел. У Арсения не осталось Арсения. Он стал лишь неким «ты», которому Антон только чувствовал, что можно доверять. Но почему — не имел ни малейшего понятия. У Арсения не осталось Антона.

***

Сколько раз Попов опускал руки и плакал, сколько раз говорил себе, что больше не выдержит, сколько раз в отчаянии был готов обращаться куда угодно, лишь бы помогли? Он не знает, не помнит и не хочет вспоминать. Хотелось лишь одного: чтобы деменция так и была «болезнью стариков». У него была причина бороться — Антон. И у него не было причины бороться — никто не говорил даже о призрачной надежде на улучшение состояния. Говорили лишь о том, что мозг так и будет потихоньку отмирать, забирая Антона, пока болезнь не поглотит его окончательно, истощив и превратив в… Попов каждый раз не хотел слушать, кого. Шастун забывал, где он. С кем он. Кто он. Путал все на свете: родителей, друзей, возраст, прошлое и настоящее. Иногда начинал оглядывать «незнакомую» квартиру и в ужасе спрашивать, где он. Квартиру, где они столько лет жили вместе и старались сделать такой ремонт, чтобы нравилось обоим. Ремонт, из-за которого сотни раз разосрались в пух и прах, а потом сотни раз занялись любовью. Арсений не знал, откуда брал терпение, как умудрялся пихать лекарства и говорить мягко при очередном приступе Шастуна, когда он начинал собирать вещи и говорить, что ему пора домой, и пытался в одних тапочках выйти на лестничную клетку. Он каждый раз искал слова успокоения, аккуратно брал за руку и надеялся, что не оттолкнут… и любимый человек не отталкивал, будто маленький ребенок, не понимая уже слов, но ощущая безопасность и покой от прикосновений. Деменция — она в маленьких и несчастливых квартирках. Арсений не мог бороться и не мог не бороться. Оставаясь лишь «ты» и каракулями на полях тетради, он оставался рядом с Антоном. В болезни, пока смерть не разлучит нас. И в те редкие моменты, когда Антон поворачивался к нему, улыбался своей настоящей улыбкой потрясающего молодого комика, отчего морщинки разбегались в уголках глаз, а сами глаза становились ясными-ясными — глазами Шастуна — и тихо звал его по имени, настоящему имени, хотя и очень короткой его версии — «Арс», Арсений понимал, за что борется. В болезни и здравии.