Малиновый пирог

      Идти по глубокому рыхлому снегу быстрым шагом было просто невозможно, так как ноги каждый раз проваливались по колено в большие непроходимые сугробы. Крупные снежные хлопья появлялись из тёмной пропасти неба и, подхватываемые холодным потоком воздуха, отчаянно кружились, заметали безмолвные улицы и дорожки скверов, ложились на стройные деревья и обнажëнные кусты. Неистовый ветер протяжно завывал, раскачивал тусклые фонари, резкими порывами бил в спины, вновь и вновь встряхивая укрывавшее плечи снежное покрывало, отчего один из парней, высокий и сутулый Зима, заметно поëживался.       – Давай ко мне. Бабушка как р-раз обещала малиновый пир-рог испечь, – предложил он, выдыхая сигаретный дым и протягивая затухающий окурок второму парню, широкоплечему и крепкому Турбо.       – Давай, – в знак согласия кивнул тот, сделав последнюю отрывистую затяжку. – Лучше так, чем по холодным улицам шныряться в поисках своего же дома.       Они решительно повернули в ближайший сквозной проход, в котором шаги раскатистым грозным эхом раздавались до самого потолка, и направились к одному из однообразных многоквартирных домов, заметив свет от настольной лампы в знакомом окне. Парни беспрепятственно вошли в подъезд, преждевременно выкинув тлеющий сигаретный окурок и тщательно стряхнув с себя налипший снег.       – Двер-рь поплотнее закр-рой. Откр-рывается постоянно.       Турбо, поморщившись, с неприятным протяжным скрипом закрыл деревянную дверь, которая держалась на петлях, по всей видимости, либо на одном добром слове, либо на упорном желании не сломаться перед натиском сурового зимнего ветра, который, однако, не проникал в холодный подъезд. Парни мгновенно поднялись на пятый этаж – всё же хотелось поскорее войти в тёплую и гостеприимную бабушкину квартиру. Зима несколько раз достаточно громко постучался, и вскоре послышались приглушëнные торопливые шаги. Дверь распахнулась и на пороге появилась маленькая пожилая с приятными чертами лица и большими добрыми глазами, напоминающими о прошедшей молодости, женщина.       – Где же ты так долго пропадал, Вахит? Я пирог давным-давно испекла, думала, что ты пораньше придёшь, – вскинув худые старческие руки, воскликнула она.       – Дела были, извини.       – Всё у него дела, а для бабушки совсем времени нет. Ждёшь его, не ждёшь, ему даже дела нет до этого, – сердечно продолжала причитать женщина, однако при этом добродушно улыбалась.       В этот момент даже одно из главных пацанских понятий о том, что пацаны не извиняются, а прежде всего отвечают за свои поступки, вовсе не имело значения, ведь сейчас важнее был не беспощадный и взыскательный уличный закон, а простые человеческие отношения. Даже в полутëмном подъезде Туркин заметил, насколько изменился Зима: обычно жëсткий и непроницаемый взгляд мгновенно потеплел, а уголки строгого рта приподнялись в улыбке. Бабушка была, наверное, самым близким для него человеком. Она всегда поддерживала и помогала в самых тяжëлых и, казалось, безвыходных ситуациях. Однако от жестокости времени и происходящих событий, заложником которых стал Вахит, уберечь его она не смогла.       – Ой, извини, Валера, совсем старая стала, не заметила тебя, – женщина перевела настороженный взгляд на рядом стоящего парня, виновато прижав руки к груди, отчего она казалась как будто ещё меньше.       – Здравствуйте, Валентина Ивановна, а меня Вахит на пироги позвал, – проговорил молчавший до этого Турбо, приветливо улыбнувшись, что с первого взгляда казалось неподходящим к его крепкому телосложению и зачастую мрачному выражению лица.       – Конечно-конечно, проходите, раздевайтесь. А то как не родные на пороге стоите.       Парни прошли в тесную прихожую с кое-где отклеивающимися старенькими обоями, настенной вешалкой и массивным комодом, который занимал значительную часть и так небольшого пространства. Как только женщина поспешно скрылась в соседнем помещении, чтобы накрыть на стол, Зима, посчитав слова Турбо за непростительную наглость и чрезмерную самоуверенность, отвесил звонкий подзатыльник, но готовый возмутиться Валера, потирая ушибленное место, заметил простодушную улыбку Вахита и неожиданно для самого себя же застенчиво усмехнулся.       – Давай быстр-рее, пока тебе новых подзатыльников не надавал.       Парни стащили верхнюю одежду и обувь, тщательно намыли руки в крохотной ванной, выложенной простой квадратной плиткой, и прошли в небольшую уютную кухню с невысоким потолком, где Валентина Ивановна раскладывала по тарелкам куски разрезанного на равные части пирога и разливала заваренный в чайнике чëрный чай с крупными листиками смородины в фарфоровые чашки с незамысловатым узором – настоящую семейную ценность. Туркин осторожно присел на ближайший табурет, издавший тихий скрип, Зималетдинов сел напротив.       – Вы уж извините, пирог остыл давным-давно, – начала было женщина с искренним сожалением в голосе, переводя взгляд с одного парня на другого.       – Ничего страшного, очень вкусный, – поспешил убедить её в обратном Валера, распробовав подрумяненный кусок с большим количеством малиновой начинки, и в подтверждение слов которого Вахит лишь коротко кивнул.       Валентина Ивановна облегчённого вздохнула и поправила накинутый на худые сгорбленные плечи шерстяной платок. Только сейчас Турбо заметил на обеспокоенном старческом лице глубокие морщины, плотно сжатые сухие губы и редкие дрожащие ресницы; но в то же мгновение на него поднялись большие добрые глаза, разительно отличающиеся от остальных черт своей оживлённостью. Зима был обладателем такого же выразительного и проницательного, иногда пристального и укоризненного, иногда насмешливого, иногда даже отчуждëнного, но такого родного взгляда, в котором Валера каждый раз находил непоколебимое спокойствие и уверенность.       Пока парни уплетали за обе щëки малиновый пирог, Валентина Ивановна увлечённо рассказывала о своей давно и безвозвратно прошедшей молодости, детстве Вахита, которое было наполнено разными забавными ситуациями, но, впрочем, ничем не отличалось от детства других таких же детей, однако тот после каждой новой истории растерянно отводил взгляд и дробно постукивал пальцами по деревянной столешнице, а Валера прикрывал сдержанную усмешку сжатой ладонью. Никто не заметил, как стрелки маленьких настольных часов медленно приближались к одиннадцати.       – Совсем поздно уже, спать ложиться пора... – спохватилась женщина, поспешно прибирая опустошённые тарелки и чашки. – Как же это мы так засиделись...       – Очень интересно было вас послушать, особенно про Вахита, и спасибо большое за пирог, – вежливо поблагодарил Турбо, довольно подмигнув Зиме.       – Тебе спасибо, Валера, что зашёл. Не каждый день у нас гости бывают, – женщина добродушно улыбнулась, ласково погладив его по плечу. – Спокойной ночи, мальчики.       Как только она дошла до своей маленькой комнаты, больше похожей на монастырскую келью и располагавшейся в конце узкого коридора, прямо напротив тесной прихожей, и закрыла дверь, Зима кивком головы позвал Турбо пройти за ним и вошёл в комнату, которая изначально предназначалась для семейных праздничных застолий, но, видимо, не использовалась по мере ненадобности. Он зажëг настольную лампу, рассеянный тëплый свет которой мягко обволакивал окружающие предметы, и Туркин смог разглядеть ранее погружëнное во мрак просторное помещение. На стенах находились семейные портреты, в том числе и дальних родственников, которых знала и помнила, видимо, только одна Валентина Ивановна, и самый главный предмет советской квартиры – толстый мохнатый ковёр; в углу расположился громоздкий телевизор с кружевной салфеткой на нём, напротив – потëртое старенькое кресло; но только большой дубовый шкаф величественно возвышался над остальными предметами и всегда оказывался в центре всеобщего внимания. Его массивные полки занимали многотомные сочинения отечественных и зарубежных писателей, праздничные столовые принадлежности, стеклянные графины, вазы, стаканы и фарфоровый сервизный набор. На одной из таких полок Валера заметил фотографию в деревянной рамке с запечатлëнной женщиной, по всей видимости, Валентиной Ивановной, рядом с которой сидел коротко стриженный ребёнок с испуганными пронзительными глазами.       – А ты совсем не изменился, – усмехнулся Турбо, переводя заинтересованный взгляд то на фотографию, то на Зиму.       Вахит на это насмешливое, но, впрочем, нисколько не обидное замечание только неопределëнно махнул рукой, расположился на широком диване, оперевшись затылком о мягкий подлокотник, и утомлëнно прикрыл глаза. озадаченный Турбо медленно и, самое главное, неслышно приблизился к дивану. На мгновение он замер, внимательно вглядываясь в правильные черты выразительного лица Зималетдинова, рассматривая при свете настольной лампы красивый нос, плотно сжатые обветренные губы и нахмуренные брови с едва заметной строгой складкой между ними. Неожиданный и до сих пор неизведанный толчок в сердце заставил его наклониться ближе, и затем он осторожно, боясь даже лишний раз вздохнуть, прилёг на Вахита, положив голову на его впалый живот. Зима резко раскрыл глаза, вопросительно уставившись на Валеру, но пристальный и недоумевающий взгляд лишился привычной жëсткости после того, как встретился с тёплым и спокойным взглядом Турбо. Вахит бессознательно протянул руку, и тонкие пальцы дотронулись до кудрявой головы, лишь на мгновение нерешительно остановившись, пробрались в приятные на ощупь каштановые волосы. Валера осторожно забрался рукой под шерстяной колючий свитер Зималетдинова, невольно вздрогнувшего от прохладного прикосновения, но как только он начал заботливо поглаживать и очерчивать пальцами каждый изгиб на теле Вахита, внимательный взгляд заметил характерный блеск искреннего удовлетворения в его глазах. Туркин почувствовал, как расслабилось тело под ним, а рука небрежно начала перебирать его каштановые кудри.       – А ты меня ещё раз на пироги позовëшь? – прервал безмолвную тишину, которую нарушало до этого лишь отчëтливое тиканье настенных часов, Валера.       – Конечно позову, дур-рень, – дал лёгкий подзатыльник Вахит, не сдержав при этом насмешливой, но простодушной улыбки в уголках рта.