Ласточки

      Это было в России, значит, было давно

      Александр был книгой, которую хотелось перечитывать, он был фильмом, который хотелось пересматривать, изощрённый кофе, пол бокала красного, еще не горчит, но и не приторно сладкое; эксклюзивный парфюм, благородный жест, дорогой цвет. Весь он пах дороговизной. Такую, какую сложно приобрести, потому что с таким изяществом обыкновенно рождаются.       Ласточки на горизонте заката опускались ниже, ниже и, казалось, касались земли, но отнюдь, были далеки от нее. Ласточки всегда кричат на солнце.       Миша смотрел на него в зеркале. Смотрел, но не видел. Просто так обводил глазами знакомые очертания. Серый, чёрный, почти молочный. Да, цвета тоже знакомые. Саша стоял спиной — символично, учитывая, что гавкались они пару минут назад. Доверие. Может быть. Александр, если здраво поразмыслит, заключит, что это привязанность, но слушать себя сейчас не очень хочется. Начнутся риторические вопросы: почему, зачем и поясни. Он знает к чему приводят такие внутренние монологи, он заведомо знает вывод и итог в последнем абзаце, он предпочёл бы всё это не знать и всё-таки стоит почти непринуждённо.       У Миши ещё не начался — и слава Богу — нервный тик в такт гимну, но Александр пророчит, что стоит подождать ещё чуть-чуть и триколор в глазах обеспечен. А-то как же. Каждый век, как праздник.       Ладонь, стальная почти, горячая, как раскалённый металл, ложится на плечо. Ощущается чуждо, неправильно и давно забыто. Как мозоль на одном и том же месте, всё так же неприятно, но с новым появлением уже даже не больно. Саша поднимает глаза и глубоко вздыхает. Ногтем указательного пальца раздирает кутикулу большого. Будет ругать себя за заусенцы, но это будет потом.       Московский ещё ничего плохого не сделал в общепринятом понимании. И Саша прекрасно знает, что и не сделает. Так было и будет всегда. Миша его не тронет. Табу такое. Однако воздух напряжен так, будто кто-то в одном шаге, чтобы не замахнуться с пощёчиной. Душно, очень душно. Саша рвётся открыть окно и всё-таки стоит. Почти непринуждённо.       Хочется ладонь с плеча одним рывком сбросить, встряхнуть Мишу хорошенько и по щеке побить легонько, чтобы в себя пришёл и глаза наконец открыл. Александр понимает, что это бессмысленно. Видели, проходили. Саша переминается с ноги на ногу — паркет противно скрипит. Хватка на плече становится сильнее. Романов пытается абстрагироваться мысленно и от нарастающей тревоги, и от человека в зеркале, стоящего позади. Не получается. Миша же знает его, как облупленного. И если захочет, использует это в своих целях. Страшно? Ну может совсем чуть-чуть. Миша его не тронет. —Миш, — голос, хриплый и тихий от долгого молчания, звучит как-то ничтожно. — Нет смысла продолжать эти бессмысленные препирательства, ты и сам знаешь, что не прав. Не надо людям жизнь портить. Я тебе уже сказал всё, что хотел, но повторюсь, это их личная жизнь, пусть любят, кого хотят.       Московский молчит, и это, пожалуй, страшнее всего. Молчать он умеет красноречиво, когда того требует ситуация. Саша отрывает взгляд от зеркала и разворачивается к Мише лицом, аккуратно кладёт руки ему на плечи, заставляет посмотреть на себя и вкрадчиво, загнано произносит: —Мы же такие же.       Хлопок. Обычный такой. Не тот, что влечёт за собой обвалы зданий и смерти. Не тот, о котором врут на телеканалах. А просто, жгучее соприкосновение ладони и щеки. Очки падают и с характерным хрустом бьются о твёрдую поверхность. Саша с повёрнутой от удара головой еще пол минуты стоит молча, без движения, силясь понять, что только что произошло. Когда разворачивается, чтобы Мише в глаза посмотреть, находит в них звенящую пустоту. —Что? — тупо спрашивает Александр, нелепо дотрагиваясь до пылающей щеки. —Что-то не нравится — тебя никто не держит. Дуй из страны, если наши законы для тебя бессмысленны. Туда же, где сейчас все из этого числа. Только имей ввиду, назад уже не получится вернуться, — Миша чуть задирает подбородок, когда заканчивает последнее предложение, Саша отступает на шаг назад и умоляет себя дышать ровнее, ещё секунда и его настигнет паника. —Вы бы ещё дышать запретили, — говорит Саша отчего-то уверенно и тут же прикусывает язык, Московский разворачивается к нему с горящим взглядом. —Надо будет — запретим. И знаешь, кто первым задохнётся? — Миша делает паузу, больно хватает за запястье и тянет на себя, чтобы перейти на шёпот. — Ты. —Ты сам себя слышишь? — Александр отклоняется достаточно, чтобы не чувствовать горячее дыхание совсем близко. —Я-то? Говоришь, такие же, да. Так давай закончим всё, этого ты хочешь? — Московский бьёт кулаком по столику у зеркала, и Саша невольно дёргается. —Миш... — Саша собирается с силами, смаргивая непрошенные слёзы, чтобы договорить то, что планировал. —Конечно, нет, потому что... —Миш. — Александр перебивает, ни сколько об этом не жалея и придаёт голосу ровный, уверенный тон. — Ты. Такой же. Удар такой сильный, что кружится голова. Александр был искусством, картиной, которую с нетерпением ждали на музейной выставке, прозрачным рассветом, свежестью. Кричали ласточки.