Лекарство от скуки

Порой нам кажется, что весь сок выжат, но тяжесть не уходит. Плод обмякает, становится мягче, но рука всё сжимает ту никчемную оболочку, в надежде услышать удар. Сок струится по руке, летит в стороны, утекает, но какое нам до того дело? Наполнить бы полстакана и выпить. Однажды я решил говорить метафорично, но меня никто не понял. Когда я решил говорить прямо, меня никто не стал слушать. Но жалость в том, что я больше не стремлюсь к этому. Все мы когда-то хотели что-то сказать, но под гнетом всеобъямлющего чувства, что говорило нам о порочности слов, мы затыкали себе рты и шли молча. Я не могу писать о том, что я не пережил, но хотел бы и может быть, мог. Сижу здесь в четырех стенах, молчу. Смотрю на иконы, они смотрят на меня. Мы играем в гляделки уже пару лет.Странно, но порой один старик мне подмигивает. Идет себе куда-то с тростью, видно, держит путь куда-то далеко. Я бы пошел с ним, но он не хочет предлагать. Мы бы оба шли в черных одеждах, с тростями и большими крестами на груди.

Как просто, наверное, предложить.

Странное слово… я пред тобой кладу что-то, а ты как-бы должен либо взять, либо оставить на месте, но странно будет забирать при отказе. Кто-то говорил мне, нельзя давать человеку то, к чему он стремится. Звучало это пошло. Действительно, кто может дать человеку то, что он хочет? Только Бог. Кто может сказать человеку «нет»? Только я. А кому я могу сказать «да»? Наверное, самому себе. Нет ничего особенного в желании исполнить просьбу, ибо так человек придет к совершенству. Нет в человеке цели, нет свободы, нет смысла, только мириады незаметных привычек и желаний, которые в бессмысленности своей могут убить нас одним своим присутствием, если мы станем им следовать. Люди живут по часам, считая моменты своей жизни. Я живу одним мгновением, какое только может иметь смысл, но какой же в нем прок, когда где-то рядом течет вечная река времени? «Иди вперед, ты еще многое не испытал. Я стар и иду в гроб. Куда пойдешь ты?» — говорит он мне, как самый добродушный человек, но я давно раскусил его взгляд. Он полон зависти к моей молодости, к моим возможностям, которые я считаю сродни никчемности. Ему ведь проще на них смотреть, у него их нет. «Иди своей дорогой, молчи и не спрашивай о моей» — хотел бы сказать я, но ведь лучше промолчать. А так хочется ответить вслух, сказать эти слова, спустить их как мед с языка. За окном сверкает молния. Через пару секунд слышен гром. Как последствие для действия, он оглушил старика. Больше он ко мне не обращался, а я и не пытался, только смотрел, гадал, когда он ступит в гроб, подымет подол своего пышного одеяния, удобно ляжет на простынь и попросит меня заколотить дверцу. «Давай попрощаемся здесь», — попросит он, и я буду молчать, смотря ему в глаза. Через пару минут вспышка молнии и следующий гром, потом еще одна вспышка, опять раздаются удары грома. Где-то за облаками на небе тлеет одинокая звезда, ветер раскачивает фонарь, который отбрасывает на стены странные тени. Быть может, так выглядел бы мой сон в обществе покойника. Хотя можно сказать иначе: эта ночь — последняя ночь с живым человеком. Трудно жить в пустом доме среди вещей, ставших по недоразумению твоим. Еще труднее жить между людьми, выбравшими себе не ту одежду, не то место, чей-то образ жизни, мысли, тело, чувства. О таких людях говорят: «все как один».

За стенкой послышался глухой удар и крик.

Подняв голову от пестрых ободков, огибающих старика, я тотчас подлетел к стенке и начал прислушиваться к происходящему по ту сторону. Задев локтем стакан, он также как и я стремительно покатился по столу и с той же решимостью упал на скрипучий пол. На столе перед ним разлилась темная лужа, похожая на кровь, пролитую из разорванного сосуда. По правде говоря, все мои будни были такими же никчемными, как и тот момент, когда этот стакан, полный сока, летел себе от стола до пола. О чем, интересно, он думал? Что-то схожее между нами не давало мне сомкнуть глаз. Я принялся считать количество стёклышек, которые остались от былого предмета пользования. Часы показывали одиннадцать вечера. Кончив считать, закрыл глаза и ожидал, глядя в потолок, часа сна, самого сладкого, всем на свете надоевшего сна.