Свидание вслепую

Ответ от «Кобры» пришёл в десять утра. И не просто одобрение, а восторженный отклик от того самого арт-директора, чей контакт дал Стэн. «Наконец-то профессионализм! Блестящее прочтение бренда. Ждём дальнейшего сотрудничества». Копию письма Эмбер разослала всему отделу с пометкой: «Хорошая работа. Продолжайте в том же духе». Хотелось прыгать и визжать от радости, но я лишь устало откинулась на спинку кресла и улыбнулась. «Победа!» Джессика и Саманта весь день не подходили к моему столу ближе, чем на пять метров. Я незаметно пожала руку Стэну — моему главному спасителю в работе с «Коброй». А в обед мы отпраздновали нашу победу, чокнувшись баночками колы из автомата. Вечером я опять задержалась, чтобы доделать мелкие правки. Когда Джонни узнал, что я снова заканчиваю работу поздно, обещал подвезти меня домой. Офис опустел, остался только тусклый свет монитора и едва заметный гул системного блока. Когда я наконец закончила, было уже далеко за девять. Выйдя из офиса, я не ожидала никакого подвоха. У дверей стояли трое, не похожие на офисных работников. Один — толстый, в кепке, с огромным фотоаппаратом на груди. Двое других — более стройные и высокие, с бегающими глазами и с камерами поменьше в руках. Как те самые помощники главного злодея из детских фильмов. Они смотрели на меня, оценивая ракурс, свет и потенциал скандала. Я замедлила шаг, инстинктивно сжала ремешок сумки. Сердце глухо стукнуло раз, другой, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Они двинулись навстречу, абсолютно не спеша. Вспышка ударила мне прямо в лицо. Белая, ослепляющая. Я вздрогнула и зажмурилась. — Маргарита! Пару слов о Джонни! Правда, что он сделал вам предложение на яхте? Голос был громким, нарочито грубым, рассчитанным на то, чтобы вывести из равновесия. Я попыталась пройти, прижав сумку к себе как щит. Они сомкнулись полукругом. — Сколько он тебе платит за неделю? — это был другой, простуженно-хриплый голос. Его камера щёлкала почти непрерывно, короткими, отрывистыми звуками, как скрип ногтей по стеклу. — Говорят, ты познакомила его с русскими инвесторами? Или с кем покруче? — Отстаньте, — мой голос звучал слишком тихо и по-детски. — О, она умеет говорить! — засмеялся третий. — Милая, мы просто хотим правду для ваших поклонников. Вы же теперь публичная персона! Ещё одна вспышка. Ближе. — Поговаривают, что это лишь пиар-роман, так ли это?! — Отстаньте!!! — повторила я уже громче, но в голосе появилась предательская дрожь. Они не отставали, наоборот, приблизились. Тот самый, в кепке, оказался в сантиметре от меня. От него разило потом и жевательной резинкой. — А что скажешь на то, что твой бывший в Москве дал интервью? Говорит, ты всегда мечтала о богатстве и славе. Это правда? Это было как удар ножом под рёбра. Грязно, низко, и оттого невыносимо больно. Всё внутри меня сжалось в ком, язык прилип к нёбу. — Это… это всё неправда… — прошептала я, и голос мой сорвался. — Как неправда? Он же твой бывший? Значит, знает тебя хорошо? — Камера полезла мне почти в рот. — Вашу мать, я даже не знаю, про какого из бывших вы говорите! Я отшатнулась, спиной упершись в холодную стену здания. Бежать было некуда. Они заполнили собой всё пространство, весь воздух. И тут меня накрыло. Не просто страх, а настоящая паника, что стирает всё: и гордость, и сарказм, и все те умные слова, что я припасла для таких случаев. По телу прошла крупная дрожь. В глазах помутнело от слёз, которые я отчаянно пыталась сдержать. — Отстаньте! — это был уже не голос, а визг. Резкий, истеричный, который рвал горло. — Отстаньте, твари! Уйдите! Я замахнулась сумкой, пытаясь отбить камеру. Пластик и металл глухо стукнули о что-то. Кто-то из них крикнул: «Эй, осторожно!». Но это уже не имело значения. Меня трясло. Я рыдала, давясь собственными слезами, а им было абсолютно насрать, они щелкали и щелкали своими ебаными вспышками. Я была жалкой, раздавленной, совершенно беззащитной перед этими жадными, хищными объективами. И в этот момент сквозь гул в ушах я услышала резкий и яростный рёв мотора. Чёрный внедорожник, знакомый до боли, с размаху притормозил у тротуара, задев колесом бортик. Дверь распахнулась, и оттуда вылетел он. Джонни. Но не тот, что был на яхте — уставший, мягкий, смешной. Его лицо было маской из холодной злости. Он не кричал. Он шёл быстрыми, чёткими шагами, и его глаза были прикованы ко мне. К моему искажённому гримасой лицу, к трясущимся рукам, к этому позорному, беззащитному комку у стены, что несколько минут назад был мной. Он прошёл сквозь них, словно их не существовало. Один из фотографов попытался сделать кадр в упор — Джонни даже не взглянул, резким движением отстранил камеру так, что тот едва удержал её. Он подошёл ко мне, и его руки — те самые, что недавно нежно касались моей кожи, — грубо, почти болезненно впились в мои плечи. — Всё, — сказал он тихо, но так, что слово прорезало воздух, как лезвие. — Всё, хватит. Катитесь к черту отсюда! Он развернул меня, прикрыв своим телом от камер, и буквально втолкнул в открытую дверь машины. Я упала на сиденье, не в силах контролировать ноги. Он сел за руль, хлопнул дверью и дал по газам так, что меня прижало к креслу. — Я ненавижу их! Ненавижу!!! Они как… тараканы, они везде… — это было все, что я смогла произнести сквозь удушающие слезы. — Все, малышка, — тихо сказал он. — Все закончилось. Сейчас мы уедем от них подальше. Джонни вцепился в руль так, что побелели костяшки, двигатель ревел, но не мог заглушить гул в моей голове. Я все еще слышала это мерзкое щелканье затворов. Сдавленные и хриплые всхлипывания вырывались из горла против моей воли, я больше не могла держать себя под контролем. Слезы лились из глаз, я вытирала их, забыв про тушь. Хотелось громко закричать, но этот крик застревал в горле колючим комком. Я пыталась дышать глубже, но получались лишь короткие судорожные вдохи, от которых кружилась голова и темнело в глазах. Меня всю трясло, как от лихорадки. Я будто проваливалась в холодную черную яму. — Дыши. Его голос пробился сквозь шум в голове. Не мягкий, не утешающий, а чёткий, как команда. — Маргарита, слушай мой голос. Дыши со мной. Джонни остановил машину и опустил стекло, чтобы мне было полегче дышать. Я замотала головой. Голова болела от слез, и меня тошнило. Правой рукой он с силой накрыл мою руку, которая скребла ткань джинсов на колене, и зажал так твердо, что суставы пальцев чуть хрустнули. — Почувствуй эту боль, — сказал он отрывисто. — Сосредоточься на боли в руке. Только на ней. Потом его левая рука оказалась у меня на затылке. Он аккуратно надавил, заставив меня опустить голову. — Опусти голову вниз. Медленно. Вдох. — Он сам сделал шумный вдох носом. — Выдох. Через рот, медленнее. Представь, что задуваешь свечу. Я попыталась. Получилось жалкое всхлипывание. — Еще раз, — приказал он, не отпуская моего затылка. Его пальцы были твёрдыми и безжалостными. — Вдох носом. Почувствуй, какой воздух холодный, сосредоточься. Выдыхай ртом. Он повторял это снова и снова, как мантру. Его голос был моим спасательным кругом в безумном море паники. Постепенно, через сопротивление, я начала подчиняться этому ритму. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дрожь не унялась, но хаотичные всхлипы сменились прерывистым, но всё-таки глубоким дыханием. Слёзы текли, но уже не захлёстывали сильно и не душили. Он не отпускал мою руку и затылок, продолжая дышать в такт со мной. Только когда мои плечи перестали дёргаться в конвульсиях, он ослабил хватку. Мы снова поехали. Я сидела, съежившись и прижавшись к холодному стеклу, с опущенными глазами, чувствуя, как жар стыда и беспомощности медленно отступает, оставляя после себя пустоту и изматывающую слабость. — Откуда… — тихо сказала я, как только голос вернулся ко мне. — Откуда ты знаешь, как это делать? Он не ответил сразу. — Что делать? — спросил он, будто не понимая моего вопроса. — Это… — я с трудом подбирала слова. — Команды, дыхание… Давление на затылок. Это не… не просто «успокойся». Это как… инструкция или… протокол. Он снова замолчал. Машина свернула на пустынную дорогу вдоль океана. В свете фар мелькали одинокие пальмы. — Потому что это и есть протокол, — наконец сказал он тихо. Его голос потерял стальную грубость, в нём появилась горечь. — Для панических атак. И для… других состояний. Этому учат. Я медленно выпрямилась и посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, его лицо в полумраке салона казалось высеченным из камня, но в уголке глаза я увидела тот самый едва заметный тик, его глаз предательски дергался. — Тебя… учили? — прошептала я, и кусок пазла с ужасающей ясностью встал на место. Его иногда излишняя замкнутость, перепады настроения, излишнее напряжение… Это не было «странностями гения». Это тоже были шрамы, только невидимые. Он горько усмехнулся. — Не только учили… Сдавал экзамены, на отлично… — Он провёл рукой по лицу, вытирая выступивший пот. — Было время… давно. После всего того дерьма в прессе, судов, этого цирка… мой мозг решил, что с него хватит. Он просто… отключался. Или наоборот, взрывался вот такой вот паникой то посреди ночи, то на съёмочной площадке или в пустой комнате. Терапевт вбил в меня эти алгоритмы как таблицу умножения. «Дыши, найди точку опоры, назови пять вещей, которые видишь». Иногда это помогало. Иногда — нет. Он говорил об этом так просто, без пафоса или жалости к себе. Как о технической неполадке, которую приходится учитывать. И в этот момент моя собственная истерика, мой стыд и страх отступили на второй план, появилось щемящее понимание. Он не просто приехал меня спасать, он узнал в моём состоянии что-то до боли знакомое. Он боролся не с папарацци, он боролся с демоном, который преследовал его самого. — Джонни… — я положила свою руку поверх его. — Всё в порядке, — он быстро перебил, как бы отмахиваясь от темы. — Это было раньше. Сейчас лучше. Просто… навык остался. Вот и пригодился… Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было ни смущения, ни уязвимости, которая была минуту назад, только твёрдая уверенность. — Поэтому ты не можешь оставаться одна после сегодняшнего, — сказал он решительно. — Они почуяли слабину и будут давить, преследовать… А я… я знаю, каково это, когда давят. И знаю, что с этим делать. Переезжай ко мне. Так будет безопаснее. В его словах не было просьбы. Это было констатацией факта. Предложением союза двух людей, которые знают, каково это — когда снаружи мир пытается сломать тебя, а изнутри твой собственный разум порой становится врагом. Я кивнула. — Да. —мой голос всё ещё был хриплым, но в нём появилась уверенность. — Да, я перееду. — Вот и хорошо. Поехали, соберешь самые необходимые на первое время вещи и поедем ко мне. Мы остановились у моего дома. — Давай, я подожду тебя в машине. Мне показалось, что в его словах есть какая-то отчужденность, которая заставила моё сердце сжаться ещё сильнее. Он видел меня в таком состоянии и теперь… отстраняется? Делает шаг назад, потому что картинка испорчена? — Нет, — вырвалось у меня. Я не смотрела на него, лишь уставилась в темноту за окном. — Пойдём со мной. Пожалуйста, не бросай меня, я сейчас очень боюсь идти в одиночку. Наступила короткая пауза. Потом я услышала, как он отстёгивает ремень безопасности. — Хорошо. Когда я вошла в свой дом, он показался мне холодным и беспорядочным. Не уютное гнёздышко, а временное пристанище: чемодан у двери, несколько коробок с нераспакованными книгами, пара бутылочек йогурта и патчи для глаз в холодильнике, одинокий стакан в раковине, коробка от пиццы, которую я забыла выкинуть. Здесь пахло одиночеством и пылью. Мне стало стыдно за этот беспорядок, за эту неприкрытую временность моего существования. — Я… я быстро, — пробормотала я и бросилась в спальню, чтобы хоть как-то отвлечься от этого стыда. Я вытащила чемодан и начала бездумно скидывать в него вещи: джинсы, футболки, пижаму. Руки дрожали. Я понимала, что выгляжу жалко: размазанная тушь, красные глаза, опухший нос. Я была не той женщиной, с которой он выходил на красную дорожку, уезжал на яхту. Я была сломанной игрушкой. — Знаешь, — раздался голос Джонни из дверного проёма. Он прислонился к косяку, наблюдая. — Однажды папарацци выследил меня на заправке, в придорожной забегаловке. Я вышел, а он сидит на капоте моего автомобиля, жуёт бургер и говорит: «Джонни, привет! Улыбнись, а то снимок получится грустный». У меня в руках был стакан с колой. Я так и не понял, как это вышло, но весь лёд из стакана оказался у него за шиворотом. Я замерла с футболкой в руках и медленно обернулась. Он говорил это с лёгкой ухмылкой. — И что? — спросила я. — Он так подпрыгнул! — Джонни рассмеялся. — И заорал: «Это атака! Я подаю в суд!». А я просто сказал: «Извини, чувак, рука дрогнула. Нервы». И уехал. Он так и стоял, вытряхивая лёд из-под рубашки. Прикол в том, рубашка у него была заправлена в джинсы, так что произошло полное охлаждение. Я слабо улыбнулась, представив эту сцену. — Говорят, потом он всем рассказывал, что я облил его дорогим виски около ресторана. Создал себе репутацию. Я снова принялась складывать вещи, но теперь уже не так лихорадочно. — Мой любимый, — продолжил он задумчиво, — был парень, который целую неделю прятался в кустах перед моим старым домом в Париже. Думал, я не замечу. А я начал каждое утро выходить в халате, с чашкой кофе, и читать ему вслух отрывки из «Улисса», самые занудные. На третий день он сдался и ушел. Больше я его не видел. Я расхохоталась. Слёзы снова навернулись на глаза, но это были слёзы облегчения. — Гениально. — Иногда лучшая атака — это абсурд, — кивнул он. — Они ждут скандала, слёз и угроз. А ты даёшь спектакль, на который они не подписывались. Главное — никогда не показывать, что тебя задело, даже если внутри всё рушится. Улыбайся, шути, стань непредсказуемой. Это их бесит больше всего. Я закрыла чемодан и повернулась, облокотившись на него. — А если… если не получается? Если накрывает, как сегодня? Он оттолкнулся от косяка и подошёл ближе. — Тогда есть я. Чтобы приехать, облить кого надо колой, виски или чем-нибудь еще, и увезти тебя оттуда. Он был так близко, что я видела каждую мелкую морщинку вокруг его глаз, усталость в их глубине. Видела, как он смотрит не на мой размазанный макияж, а сквозь него. — Я сегодня… — я сглотнула комок в горле. — наверно не очень похожа на ту, с кем ты знаком. — Похожа, — возразил он тихо. — Ты похожа на настоящую Маргариту. Которая не играет никаких ролей, а просто показывает свои настоящие эмоции, пусть и такие разрушительные. И я люблю тебя такой! Он крепко обнял меня, положив подбородок мне на макушку. И в этом объятии не было страсти, была надежная защита и убежище. Я обхватила его руками, вжалась в его грудь и впервые за этот вечер спокойно вздохнула. Мы ещё долго говорили, сидя на полу спальни, прислонившись спиной к кровати. Он рассказывал много других историй и давал советы как тот, кто уже прошел тот самый тяжелый уровень в игре «борьба со СМИ за личное пространство». Я слушала, постепенно чувствуя, как камень тревоги внутри меня становится легче. Усталость накрыла меня внезапно, как тёплое одеяло. Голова стала клониться, веки слипаться. Последнее, что я помню, — это как он осторожно поправил мою голову, чтобы она удобнее лежала у него на плече, и его голос, звучащий уже где-то вдалеке, ставший тихим и убаюкивающим. Я проснулась от того, что он переносил меня на кровать. Моё тело обмякло, голова безвольно лежала на его плече. Я до конца не понимала, во сне это или наяву. Я чувствовала его запах, слышала ровное дыхание. Он осторожно уложил меня и накрыл одеялом. Его губы коснулись моего лба — мимолётное, воздушное прикосновение…