Ghost's Epilogue

      Саймон не переставал видеть сны с тех пор, как закончились петли. Сотни и сотни снов, каждый из которых отличался от другого, но все они были болезненными и изматывающими. Иногда это были просто фрагменты воспоминаний — мертвый Соуп, смотрящий на него, успокоительные, ползущие по венам, когда он умолял Газа отпустить его, пламя, снова и снова, скольжение металла по его рту и горлу. Иногда это были новые образы, художественное воспроизведение тысячи других моментов, которые могли бы быть, — лицо Робы над безликим солдатом, который снова и снова убивает Соупа, мертвые солдаты, оживающие, когда он наклоняется над ними и хватающиеся за него, окровавленный Соуп, который смотрит на него с отвращением и требует сказать, почему он такой чертовски глупый, лицо вражеского солдата, превращающееся в лицо Джонни под окровавленными руками Саймона.       Прошло несколько недель. Джонни был ранен и лежал на больничной койке, а Гоуст делал все возможное, чтобы помочь Прайсу выяснить, откуда происходит утечка информации, и в то же время был рядом с Джонни. Потом Джонни прошел несколько сеансов физиотерапии, их снова отправили в отпуск, и Саймон помог ему выбрать новую квартиру, в которой они могли бы жить. Потом все это стало казаться слишком... просто слишком.       Это оправдание, все это. Он хотел сразу же поговорить с Джонни обо всем, но у него не хватило духу, когда Джонни был ранен. Теперь он вернулся к своему старому плану: замкнутости.       Но это не работает.       Не помогает и то, что Джонни знает. Он терпелив и дает Саймону время, но он знает. Саймон знает, что Джонни действительно хочет для него лучшего, но он не может не считать это признанием того, что их разговор неизбежен, как будто Джонни только и ждет, когда он наконец расколется и выложит все начистоту. Что-то в глубине его души восстает против этой идеи, хотя он знает, что будет лучше, если он расскажет.       Мнимое ожидание разговора стало чем-то вроде груза, который висит у Саймона на груди, и он знает, что это психическое, знает, что делает это с собой, но от этого становится только хуже. Поэтому он вернулся к одному из своих старых планов игры: избеганию.       Он спит в одной постели с Джонни, как это было с тех пор, как они начали встречаться, но ложится рано или приходит поздно. Он беспорядочно исчезает на балконе квартиры, чтобы просто посидеть на холоде, пока Джонни не придет за ним. Он стал чаще носить маску и надевать больше слоев одежды. Иногда он чувствует облегчение, когда Джонни идет в магазин или на встречу, и ненавидит себя за это.       Он любит Джонни. Он чувствует себя лучше, когда тот рядом. Он паникует, когда просыпается один, даже если слышит, как Джонни моет руки в ванной, и логически понимает, что Джонни просто сходил в туалет.       Разрыв между Саймоном и Гоустом как отдельными сущностями как будто снова становится более отчетливым. Саймон хочет говорить, хочет плакать, хочет вцепиться в Джонни и не отпускать его. Гоуст хочет похоронить Саймона глубоко, хочет, чтобы он замерз и никогда больше не оттаивал, хочет подпитывать его гордость и игнорировать то, что он когда-либо был слабым, нужным или желанным.       Гоуст делает все возможное, чтобы затолкать Саймона поглубже, даже когда тот не носит маску. Он начинает разбирать каждый проблеск обиды или нужды, оставаясь в холоде до дрожи или стоя слишком близко к плите, когда она включена, и представляя кровь Джонни на своих руках, ее корку под ногтями, случайно и, кажется, без всякой причины. Он дополняет тройку старых, дерьмовых планов игры знакомым: самонаказанием.       Он может сказать, что Джонни заметил. Он видит, что тот готовится что-то сказать, возможно, даже устроить полномасштабное вмешательство, но Гоуст не понимает, зачем это нужно. Гоуст не хочет снова стать бессердечным, он просто хочет вернуться к тому, что было раньше. Он хочет игнорировать то, что произошло, — игнорировать свои слабости, свои неудачи, свое отчаяние — и вернуться к тому месту, где чувства лежат на поверхности, где есть глупые шутки, общие взгляды и общее пространство, где нет глубоких разговоров и кошмаров, от которых помогут только крепкие объятия, чтобы успокоиться.       Кошмары становятся все хуже.       Саймон просыпается, задыхаясь собственным дыханием, оно вырывается быстро и рвано, словно он пытался бежать марафон, а не спать. Он приподнимается и проводит рукой по лицу, пока его дыхание постепенно выравнивается. Джонни все еще спит рядом с ним, так что он, должно быть, не кричал и не ворочался, хотя ему кажется, что он активно боролся и бегал, сколько бы времени ни прошло с тех пор, как он заснул. Суровый светодиод будильника сообщает, что сейчас 02:47, когда он смотрит на него усталыми глазами.       Его кожа кажется наэлектризованной и неспокойной, как будто он не совсем вписывается в нее и она может просто рассыпаться вокруг него. Он хватает балаклаву из ящика тумбочки и инстинктивно натягивает ее на голову, чтобы попытаться удержать все разрозненные части самого себя вместе, прижать все разваливающиеся кусочки на место. Он поднимается с постели, голова немного кружится от этого ощущения.       Даже отвлекаясь и чувствуя себя не в своей тарелке, он на мгновение поворачивается и натягивает одеяло обратно на пустые руки Джонни.       Он расхаживает по квартире, размышляя, что делать с собой и этой странной энергией. Его кожа все еще кажется плохо прилегающей и липкой от крови, которой нет, и он рассеянно проводит по ней ногтями, словно несуществующая кровь может отслоиться от нее, и кожа снова станет его собственной. Примерно после четвертого раза попыток оторвать свою собственную кожу, он решает, что душ — это то, что поможет ему.       Он заходит в ванную и включает душ, чтобы вода нагрелась, повернув регулятор на горячую. Он уверен, что изначально собирался проветрить ванную, раздеться и принять настоящий душ, поэтому не совсем понимает, как оказался на кафельном полу душевой кабины с кипящей горячей водой, льющейся на голову, плечи и колени. Его руки и ноги уже покраснели от температуры, когда он посмотрел на них сверху вниз.       Он слышит скрип открываемой двери, но у него не хватает сил поднять голову.       — Черт возьми, Сай, — тихо произносит Джонни, когда прохладный воздух врывается в окутанную паром комнату.       Он поднимает голову, когда Джонни подходит ближе. Волосы Джонни взъерошены ото сна, и, несмотря на зимнюю температуру, он все еще одет в майку. Он настаивает, что это потому, что Саймон излучает тепло от своего тела, как печка, и любит одеяла до подбородка, но Саймон считает, что это потому, что он не хочет покупать отдельную одежду для сна для разных сезонов. Воспоминания о хорошо знакомых подколах почти вызывают улыбку на его губах. Почти.       — Дорогой, ты сам себя пытаешь, — тихо говорит Джонни и протягивает руку, чтобы дотронуться до Саймона, а затем тихо ругается про себя, когда вода обжигает его. Он поднимает руку и делает воду холоднее, но не выключает ее, как будто понимает, что Саймону сейчас нужны ощущения и звук. Он снова тянется к Саймону, но останавливается, его пальцы проникают под край балаклавы, но не тянут.       — Можно я сниму с тебя маску? Я не хочу, чтобы ты дышал водой.       — Всегда, — скорее шепчет, чем говорит Саймон. Слово звучит как прерывистое кваканье, как будто он полностью выдохся.       Джонни осторожно снимает маску, закатывая ее снизу вверх. Он не может знать, что уже делал это раньше, когда Гоуст умирал. Он не может знать, потому что Гоуст ему не рассказывал, — тяжесть в груди Саймона оседает еще больше.       На этот раз он видит лицо Джонни, когда тот откладывает маску в сторону, а его рука поднимается, чтобы прижаться к щеке Саймона. Он видит нежный заботливый взгляд его глаз, граничащий с грустью. На мгновение сердце Саймона замирает, когда он задумывается, так ли выглядел Джонни в прошлый раз.       — Вот и ты, — говорит Джонни с мягкой улыбкой.       При этих словах в горле Саймона застревает звук. Выражение лица Джонни подергивается беспокойством, но Саймон видит, что он старается держаться ровно и спокойно.       — Любимый... ты хочешь выйти из душа?       — Пока нет, — отвечает Саймон и замирает, ожидая ответной реакции. Это даже не побочный эффект петель, это старая, заложенная с детства проблема, которую он начал прорабатывать с Джонни.       Джонни все понимает. Он просто кивает и забирается в душ, садясь напротив Саймона так, чтобы вода попадала ему на голову и спину. Его колени упираются в руку Саймона, а колени Саймона — в его.       — Ты хочешь поговорить об этом или просто посидеть?       — Не знаю, — честно отвечает Саймон.       — Хорошо, — легко соглашается Джонни. — Тогда мы поговорим и остановимся, когда ты захочешь.       — Хорошо.       — Что случилось, Сай? Почему ты варил сам себя, когда я проснулся? — в его голосе звучит попытка придать ему легкий тон, но в нем столько искреннего беспокойства, что Саймону хочется надеть маску, убежать и никогда больше не показываться на глаза — если бы это был кто-то другой, а не Джонни, он бы даже поддался искушению.       — Плохой сон, — говорит он, и голос его становится грубым.       — Про петли?       — Вроде того... Это не было воспоминанием, как некоторые из них. Но это было на той кухне, и там было... там было так много крови и... я не хочу говорить об этом сне.       Он отводит взгляд и ждет ответа, опасаясь, что это может прозвучать как разочарование.       Джонни легко соглашается и не настаивает.       — Почему горячий душ? И маска?       Джонни уже вроде как знает, как обстоят дела с маской после того, как он некоторое время пробыл с Саймоном, так что ответить на этот вопрос достаточно просто. А вот с душем дело обстоит сложнее.       — Маска держит все вместе, и она... она дает мне пространство. Горячий душ... Я не знаю точно, просто это казалось правильным. Я... я пару раз сгорел, и мне приятно знать, что это не может меня убить, наверное.       — Саймон, я собираюсь кое-что сказать, и ты не должен ничего с этим делать, я просто хочу, чтобы ты это знал, хорошо?       Саймон молчит, но поглядывает на Джонни, который просто наблюдает за ним, ища в выражении лица Саймона ответ. Кажется, разрешения достаточно, и Джонни переводит дыхание.       — Кипяток может считаться формой самоповреждения.       Это сказано настолько мягко, насколько это вообще возможно, и Джонни наблюдает за ним, как бы следя за его реакцией, и Саймону приходится на мгновение снова отвести взгляд.       — Оу.       Он смотрит вниз на свои ноги. Теплая вода медленно охлаждает их, но кожа все еще розовая в знак протеста против предыдущей температуры.       — Саймон?       — В этом есть смысл, — тихо говорит он.       — Да, — тихо отвечает Джонни и протягивает руку, чтобы откинуть назад часть влажных волос Саймона, которые упали ему на лоб.       — Извини, — бормочет Саймон.       — За что ты должен извиняться?       — Я не смог придумать идеальную петлю, и ты пострадал, а потом я не стал ни о чем говорить. Я вижу, что ты ждешь, когда я что-то скажу, но это... это трудно.       — Во-первых, идеальных петель не бывает, и ты сделал все, что мог, с тем, что у тебя было, тебе не нужно извиняться за это, и я никогда не буду злиться из-за этого. У меня уже все зажило, даже царапины почти нет.       Это ложь, но мягкая. Рана на ноге зажила, но она никогда не исчезнет, как царапина. Сейчас шрам от нее большую часть времени имеет сердитый цвет и превратился в твердый выступ вдоль ноги. Но он исцелился, это его не убьет.       — Во-вторых, я не жду, пока ты что-то скажешь, я стараюсь быть доступным, чтобы, когда ты сможешь говорить о петлях, мы могли поговорить. Ты не обязан говорить со мной о них, если очень, очень не хочешь, но я хочу быть рядом с тобой и хочу знать, чем могу помочь, и я думаю, что разговор поможет. Я не буду тебя заставлять, но думаю, ты и сам знаешь, что это помогло бы.       — Помогло бы, — признает Саймон.       — Тогда почему бы нам не поговорить об этом?       — Я слишком долго не говорил об этом.       Саймон имеет в виду не только петли, он имеет в виду все. О некоторых вещах он уже говорил с Джонни, еще до петель. Они готовили английский чай и татти и говорили о разных мелочах, постепенно разрушая огромную стену, которая для них обоих была всем. Делились кусочками и обрывками, награждая истину все новыми и новыми крупицами.       Все это не меняет того факта, что Гоуст провел большую часть своей жизни, не говоря о чем-то. Его инстинктивная реакция — всегда возвращаться к старым моделям: отделять, избегать и наказывать. Делиться — это уязвимость, которую он должен всякий раз активно выбирать.       — Начать не поздно, просто это сложнее, — ровно и ободряюще заявляет Джонни. У них уже бывали подобные разговоры.       — Я все время заставляю тебя иметь дело со мной.       — Нет. Все не так, — говорит Джонни, его тон по-прежнему мягкий, но с твердостью, не оставляющей места для колебаний. — Я люблю тебя и хочу поделиться нашими проблемами. Я хочу быть рядом с тобой, что бы это ни было. Я не "имею дело" с тобой, так же, как и ты, не "имеешь дело" со мной. Мы не играем в эту игру. Не извиняйся за то, что тебе что-то нужно.       — Я не должен нуждаться в подобных вещах, — пробормотал Саймон, положив голову на колени.       — Ты человек. Конечно, ты должен нуждаться в чем-то.       Джонни наклоняется так, что прислоняется к согнувшемуся Саймону, их головы оказываются близко друг к другу, а мягкая сила веса Джонни, прижимающего их обоих друг к другу, удерживает его. Саймон не уверен, как назвать эту позу — это не совсем объятия, и они почти напоминают ему то, как две кошки сворачиваются вместе, но это все равно не совсем то, что нужно, — но что бы это ни было, это успокаивает.       — Думаю, нам стоит поговорить о петлях, — говорит Джонни в наступившей тишине.       Это предложение прозвучало так, что у Саймона появилась свобода действий. Он мог бы отказаться, мог бы вообще избежать этой темы, но он не хочет всю оставшуюся жизнь повторять одни и те же дезадаптивные шаблоны. Как и в прошлый раз, ему приходится активно выбирать уязвимость, и — несмотря на то, что он уже в душе, в промокшей одежде, без маски (киношный образ уязвимости) — это один из самых трудных вариантов.       — За картофельными лепешками и английским чаем? — бормочет он, понимая, что его голос слегка приглушен его положением. Джонни слышит его.       — Если ты не против выйти из душа сейчас.       Саймон слегка кивает, и Джонни освобождает свои конечности от путаницы, в которую они превратились, чтобы подтянуться и выключить воду. Он встает, потягиваясь и вздыхая, а затем протягивает руку Саймону.       — Давай, большой парень, нам нужна сухая одежда, если мы собираемся печь лепешки.       Саймон принимает предложенную руку и позволяет Джонни поднять себя на ноги. Он осознает, насколько неудобен пол в душевой для сидения, только после того, как покидает это место. Джонни накидывает ему на голову полотенце, и они оба вытираются, меняя мокрую одежду на разные пары треников и футболок и бросая мокрую одежду в корзину для белья.       Гоуст затихает и, следуя за Джонни на кухню, ковыляет за ним, пока Джонни достает продукты для приготовления лепешек. У них остались остатки картофеля, так что они готовят их не полностью с нуля.       Пока Джонни собирает остальные ингредиенты, он передает ему картофель для пюре в миску.       Когда они соединили все вместе, Джонни включил плиту. Саймон стоит позади него, засунув руки в карман толстовки и положив голову на плечо Джонни, пока тот перемещает лепешки по сковороде.       Пока они готовятся, Джонни ставит чайник на подогрев, а когда тот свистит, Саймон занимается приготовлением чая.       Закончив, они усаживаются за маленький столик, который можно назвать уголком для завтрака. Джонни делает небольшой глоток чая и одобрительно хмыкает, но тут же разрушает все, заговорив.       — Я по-прежнему считаю, что не могу отличить свой чай от этого, — говорит он с легким смешком.       — А я по-прежнему считаю, что все остальные могут, — с сухим юмором отвечает Гоуст, и улыбка дергается на его губах.       Джонни лишь неопределенно хмыкает. Тишина комфортна, но ее тяготит то, что последует дальше.       — Как мне это сделать? — спрашивает Саймон.       — Как захочешь. От начала до конца, от наименее болезненного к наиболее болезненному, от наиболее болезненного к наименее болезненному, наугад и без всякого порядка, как придет в голову... как получится.       Саймон на мгновение замолкает, собираясь с мыслями, и Джонни оставляет его в покое.       — Я не знаю, как начать.       — Тогда давай начнем с того, где начинаются петли.       Саймон кивает и делает глоток чая, собираясь с мыслями.       — Петля всегда начиналась в постели, как только начиналась засада, — он делает небольшую паузу, чтобы взглянуть на Джонни, но Джонни, конечно же, внимательно слушает. — Проснувшись, я обнаруживал, что тебя нет, и в течение первых, очень многих, петель я искал тебя. Меня много раз застрелили, но, честно говоря, я не очень хорошо помню большинство этих смертей. В самом начале я не спеша одевался, надевал ботинки и брал оружие, поэтому я сталкивался с Газом в коридоре, когда он направлялся к транспорту. Два раза я шел за ним и надеялся, что ты успеешь, но ты не успел, и транспорт был взорван.       Джонни скорчил гримасу, похоже, непроизвольно.       — Должно быть, было больно.       Саймон обдумывает лучший ответ, но в итоге просто кивает.       — Было. После этого я продолжал искать тебя. Один раз меня ударили ножом в горло, это было больно. Когда я наконец добрался до кухни... — он запнулся.       Джонни внимательно наблюдает за ним.       — Да?       — Ты был мертв, — вырывается у Саймона, его руки сжимают чашку с чаем, на глаза наворачиваются слезы. — Твоя кожа была еще теплой, но ты был мертв.       — Боже, Саймон, мне так жаль, — тихо говорит Джонни и протягивает руку через стол, чтобы положить ее на руку Саймона.       — Это была не твоя вина. Ты дрался и убил двоих из них, а третьему просто повезло, и он выстрелил в тебя, прежде чем ты успел вытащить нож из второго. Я... я был слишком медлителен.       — Ты в этом тоже не виноват.       Саймон пожимает плечами, не соглашаясь и не опровергая это утверждение, просто отмахиваясь от него.       — В следующий раз я бежал туда так быстро, как только мог, не беспокоясь ни о ботинках, ни о маске, ни о чем другом, просто бежал. Это сработало, ты был жив, но мы продолжали умирать на этой чертовой кухне или в коридоре, и, не получив рацию от Газа, я не мог предупредить их о взрыве транспорта, так что мне пришлось задержаться, забежать за припасами и надеяться, что ты сможешь продержаться до этого момента.       — И я смог, — уверенно заявляет Соуп.       Саймон кивает.       — Смог, но каждая лишняя минута, которую я отнимал, означала, что ты был один и ранен, и я ненавидел это.       Большой палец Джонни нежно касается его кожи.       — Я знаю, но я был в порядке. Я могу получить несколько царапин и ударов, ничего страшного.       Саймон вспоминает, как они наконец выбрались, как он увидел синяки на груди и боках Соупа, которые были прикрыты его футболкой. Это были синяки от его предыдущих драк на кухне и от того, что его отбросило взрывом в "ничейной земле". Саймон помнит, как чувство сожаления и вины жгло ему горло, словно желчь. По большому счету, синяки не вызывали особого беспокойства, но он не мог не воспринимать каждый из них как травму, которую можно было бы предотвратить, если бы он двигался быстрее или был лучше.       — Ты когда-нибудь просыпался с ощущением последней петли? — спрашивает Саймон, на мгновение меняя тактику, чтобы отвлечься от желчи, снова поднимающейся в горле.       — Что ты имеешь в виду?       — Как... фантомные боли?       Джонни обдумывает это.       — Не совсем? Это было похоже на то, когда тебе снится, что ты падаешь, и ты все еще помнишь это ощущение, когда просыпаешься. Когда я утонул, я проснулся, кашляя и втягивая воздух, но мне больше не было больно, просто мой мозг говорил мне, что я утонул.       Саймон хмыкает в ответ.       — У тебя есть фантомные боли? — спрашивает Джонни с новой ноткой беспокойства в голосе.       — Нет, больше нет. После каждой петли я просыпался от боли, но потом она исчезала. Думаю, это был просто способ моего разума справиться с этим, поскольку я знал, что это не сон.       Джонни, похоже, не нравится мысль о том, что Саймону больно, даже если боль уже прошла, поэтому Саймон довольно быстро идет дальше.       — Я начал доставать из припасов рации, жилеты и оружие, и это помогло. Наконец мы выбрались наружу. В первый раз, когда мы преодолели преграду, я даже не задумывался о том, как холодно было снаружи, я был так сосредоточен на том, чтобы выбраться. Потом мы оказались в лесу, и я уже не чувствовал холода.       — Гипотермия?       — Ужасная. Я так растерялся, что даже не понял, что у меня гипотермия и что мои ноги кровоточат от холода и твердых камней, пока ты не сказал мне об этом, — это ужасно уязвимое признание, и если бы это был кто-то другой, кроме Джонни, Саймон уверен, что он никогда бы об этом не сказал. — Мы сидели там вместе, и это было... нежно.       Джонни грустит при мысли об этом, но никак не комментирует, давая Саймону возможность продолжить.       — После этого мы поняли, что нам нужна зимняя одежда, поэтому мы попытались убить двух солдат на краю двора, чтобы украсть их снаряжение, и... — Саймон прервался, отвернулся от Джонни и стал тихо ковыряться в ногтях, пытаясь придумать, как обойти это признание, которое он уже начал.       — Что случилось?       — Второй был слишком быстрым. Он позвал на помощь, и меня ударили сзади по голове, а затем повалили на землю. Я боролся, пока меня не ударили достаточно сильно, чтобы я получил серьезное сотрясение мозга. Ты пытался добраться до меня, помочь мне, но парень, с которым я дрался, схватил меня, и я не мог пошевелиться... моя голова слишком сильно болела, я был... я был бесполезен. Поэтому... поэтому я попросил тебя...       — Ты попросил меня застрелить тебя.       Саймон тихо кивает, не в силах смотреть на Джонни.       — И я это сделал, — говорит Джонни, и в его тоне появляется понимание. Он отдергивает руку от руки Саймона. — Господи... неудивительно, что ты избегал меня.       Джонни словно захлебывается словами, и Саймон переводит взгляд на него, его рука тянется к руке Джонни.       — Мне... мне жаль, Саймон, — Джонни внезапно встает. — Я могу уйти, нам не обязательно... Я могу уйти.       — Что? — спрашивает Саймон, чувствуя прилив тошноты и страха при этой мысли. — П-почему?       — Я убил тебя, Сай. Конечно, ты не захочешь быть рядом со мной.       Саймон так торопится схватить Джонни за руку — он боится, что Джонни в любой момент повернется и убежит, — что едва успевает встать, и просто двигается вперед, полусидя в кресле, полустоя на коленях на полу и держась за руку Джонни, как за спасательный круг.       — Я не хочу, чтобы ты уходил.       — Я тебя убил. Как ты мог не опасаться меня?       — Все не так, — клянется Саймон. — Я попросил тебя.       — И все равно...       — Нет. Они... они бы заставили меня смотреть, как ты умираешь, они бы пытали меня. Ты спас меня, я просто... Мне жаль, что пришлось просить тебя об этом.       — Я не понимаю. Как... как мы могли просто вернуться к нормальной жизни? Как ты можешь не думать об этом каждый раз, когда смотришь на меня? Как ты можешь не ненавидеть меня за это?       — Я не ненавижу тебя за это. Я ненавижу себя за то, что спросил об этом. Ты бы возненавидел меня, если бы я выстрелил в тебя в твоей петле?       — Это другое.       — Каким образом?       — Потому что ты не стрелял в меня, ты отказался стрелять в меня.       — Я не понимал. Ты понимал. Мне жаль, что пришлось просить тебя об этом. Если бы у меня был другой выход, я бы не заставил тебя это сделать, клянусь, — Саймон притягивает руку Джонни ближе, и тот следует за ней без протеста. — Пожалуйста... пожалуйста, не уходи.       Джонни, кажется, колеблется всего мгновение, а затем ободряюще кладет свободную руку на плечо Саймона.       — Я не уйду. Я просто... я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности.       — Буду. Я уже.       Если бы это был кто-то другой (Саймон часто задумывался над этой фразой), он мог бы обидеться на то, что кто-то может заставить его чувствовать себя небезопасно, что кто-то может считать его уязвимым в таком смысле — да и вообще в любом смысле. Но вот он стоит практически на коленях на полу, умоляет Джонни остаться, клянется, что чувствует себя в безопасности.       В этом разговоре с Джонни есть что-то такое, что заставляет его чувствовать себя обнаженным. Это не комфортно, но, как ни странно, не мучительно, как он ожидал. Хотя Джонни пообещал, что не уйдет, Саймону все равно трудно бороться с желанием удержать его. Джонни делает шаг вперед, чтобы Саймон смог полностью сесть на свое место, и он ослабляет смертельную хватку на руке Джонни, чтобы прислониться головой к груди Джонни и свободно обхватить его спину.       Джонни позволяет своим рукам обхватить Саймона, удерживая его так, что если Саймон захочет отстраниться, он сможет это сделать. Саймон ни за что не хочет отстраняться.       — Я рядом, — обещает он, когда одна из его рук поднимается, чтобы причесать волосы Саймона назад.       Саймон чувствует влагу на своих щеках. Он не всхлипывает, даже не плачет, но щеки влажные, а дыхание слегка сбивчивое.       — Это... это было самое худшее? — тихо спрашивает Джонни, в его голосе звучит горькая надежда.       Саймон качает головой.       — Нет, — его голос звучит влажно, но не дрожит и не срывается на рыдания.       — Я знаю, что мы погибли в "ничейной земле", ты мне это рассказывал.       — В первый раз, — тихо говорит Саймон. — В первый раз, когда мы попали в "ничейную землю", мы не ожидали... Нас обоих отбросило, и у меня, наверное, было сотрясение мозга или голова просто разбилась, но ты... твоя нога была раздроблена. Правда, ее не стало. Газ и его люди притащили нас обратно к вертолету, и я понял...       — Тебе пришлось перезапуститься?       Саймон жалко кивает.       — Они наложили жгут, но это не давало гарантии, и после всего этого... мне пришлось перезапуститься.       — Я понимаю, — мягко говорит Джонни.       — Газ не смог. Он... он боролся со мной за пистолет, усыпил меня. Я вырвался только потому, что достал твой пистолет, когда он решил, что я скоро вырублюсь, и я... перезапустился. Если бы у тебя не было пистолета, все было бы кончено. Я... — он закрывает глаза, сосредоточившись на ощущении ткани рубашки на своем лице. — Все пытались меня остановить.       — Это хорошо, Сай. Они заботятся о тебе. Мы заботимся о тебе. В любом логичном мире, где петли времени не существуют, это было бы очень хорошо.       — Я знаю, просто... я не ожидал этого, — признается Саймон. — И я чувствую себя виноватым. Даже если никто не помнит.       Джонни на мгновение замолкает, просто обнимая его.       — А что насчет смертей в "ничейной земле"? Что с ними? — наконец спрашивает он.       — В основном я просто пытался угадать время. Иногда ты умирал, чаще всего я, а когда это затягивалось, ты оставался со мной, пока я не умру. Шрапнель убивала нас часто, ожоги тоже, а иногда и пули. Это не имело значения. Просто смерть снова и снова.       — До последнего.       Саймон кивает.       — До последнего.       — И это... это все?       — Уверен, ты узнаешь подробности по мере прохождения кошмаров, — язвительно отвечает Саймон.       — Мне жаль, — говорит Джонни, и его тон настолько искренен, что Саймон не может его перебить. — Мне жаль, что это случилось с тобой. Я никогда не хотел этого.       Саймон отстраняется, чтобы посмотреть на Джонни, и Джонни тянется к его лицу, проводя одной рукой по его щеке, в то время как другая остается на плечах Саймона.       — Я должен быть благодарен, без петель я бы никогда не добрался до кухни вовремя.       — Ты не должен быть благодарен, — отвечает Джонни с искренней суровостью. — Ситуация была хреновая, а петли времени — дерьмо, и ты не должен быть благодарен ни за что.       Саймон тихонько смеется.       — Я думал, это ты сказал, что они — второй шанс судьбы или что-то в этом роде.       — Это не мешает им быть отстойными, — надменно заявляет Джонни. — Кроме того, ты не обязан думать так же, я просто не хочу, чтобы ты думал, что сделал что-то не так или что тебя наказали. Там может быть много других вещей, и ты сделал все, что мог, я не хочу, чтобы ты винил себя.       — Я постараюсь этого не делать, — обещает Саймон. И он старается, старается ради Джонни.       — Я знаю, думаю, что иногда просто помогает слышать это. Мы оба работаем над этим.       Некоторое время они молчат, пока Саймон не вздыхает.       — Наш чай и лепешки остыли.       — Мы просто разогреем их. Не вопрос.       Джонни наклоняется и быстро целует Саймона в губы. Когда он отстраняется, Саймон снова притягивает его к себе, чтобы поцеловать по-настоящему, и удовлетворенно вздыхает.       Они еще не совсем в порядке, но оба работают над этим.