A boy melting before our eyes

      Неподалёку слышен приглушённый стук каблуков мужской обуви о белый, дочиста вычищенный кафельный пол. Откуда-то доносятся нежные, но в меру строгие женские голоса заботливых матерей. — «Так незнакомо», — Мог бы подумать он, если бы сейчас был в сознании и в состоянии разобрать хоть малую часть звуков. За окном раздаётся скрежет покрышек об асфальт, громкий, неприятный звук мотора и меланхоличное пение птиц, предвкушающих предстоящий перелёт перед суровой зимой. А посреди белоснежной комнаты вновь лежит мальчик лет шестнадцати; бледный, как и само помещение, с тёмными волосами, окровавленными повязками на тощих руках и огромными от бессонницы синяками у карих глаз. Веки, пожалуй, единственное, что сейчас было дееспособно в полуживом подростке, медленно открылись, а красноватые глазные яблоки, неспешно передвигаясь под тонюсенькой, чуть синеватой кожей вместе с радужкой и зрачком, с презрением оглянули светлую комнату.       Яркий свет бактерицидных ламп и солнечного света ослеплял полураскрытые глаза, заставляя их обратно зажмуриться, а густые ресницы непрестанно и быстро дрожать от обжигающей боли. Смотреть на этот сгнивший мир совершенно не хотелось: беглым взглядом оглядев помещение, мальчишка узнал в нём надоевшую больничную палату и своего врача — Оду Сакуноске.       –Седьмой раз за месяц, Осаму. — на выдохе протянул доктор, видимо сидящий чуть поодаль от больничной койки подростка. — В первый раз ты играл с таблетками, затем с моющими средствами. Как ты там говорил?.. — припоминая фразу Дазая, мужчина что-то зачеркнул в своей тетради гелиевой ручкой. — «Я сделал коктейль из детергентов», если мне не изменяет память. Потом залез в петлю, вновь взял таблетки, пытался выпрыгнуть в окно больницы… — бубня себе под нос последующие попытки суицида пациента, врач зевнул. — А на этот раз ты перерезал себе руки.       Красноволосый молодой человек в белом хлопковом халате как-то недовольно сложил ногу на ногу и кинул свою измятую тетрадь на прикроватную тумбочку. Его взгляд переменился с безразличного на более серьёзный и несколько взволнованный. В воздухе повисла неприятная тишина, которую он словно не пытался прервать, ожидая каких-либо объяснений от постоянного пациента. Однако мальчишка не торопился разговаривать с таким надоевшим ему человеком. В затуманенном разуме складывались лишь грубые слова и едкие фразы, которые Осаму решил оставить при себе.       –Твои показатели сильно упали. В растущем организме недостаточно витаминов, отчего даже раны заживают с трудом. Мы едва ли не потеряли тебя. — Доктор нервно дёрнулся, откинувшись на спинку скрипящего стула, сердито сводя брови. — В последний раз я просил тебя принимать пищу чаще. Ты ведь этого не делал, так?       Но ответа не последовало. Хотя для Сакуноске всё было ясно как день: выдавал внешний вид Дазая. Но утруждать только пробудившегося пациента он не стал, а лишь оставил от этого разговора неприятный осадок и тяжёлый вздох.       –Хорошо, я пойду, Осаму. Завтра у нас осмотр, поэтому постарайся до этого времени как следует отоспаться и прийти в себя.       Осаму совершенно не обращал внимания на монотонную, как ему показалось, болтовню врача, ведь сейчас его ужасно беспокоило неприятное жжение в области сгиба руки, предположительно от капельницы, а нечто другое отходило на третий, а может и десятый план. Яркая лампа назойливо мигала, зато прекрасно привлекала внимание, способствуя перемещению сознания в неизведанную глубь разума — речь доктора совершенно не воспринималась, что не могло не радовать.       Это забытье длилось недолго и тихий хлопок двери посодействовал протрезвлению сознания. Тут же неприятная боль сдавила голову со всех сторон, создавая иллюзию того, что она находится между чем-то очень твёрдым, способным раздавить и оторвать её.       –Вот же привязались! Если я действительно так достал, то оставили бы там помирать. — Через силу приподнявшись в положение сидя, шипя и кряхтя, Дазай облокотился о железную спинку скрипящей больничной койки и осмотрел перебинтованную руку.       Бинты были будто идеально белоснежные, чистые и новые, словно повязанные не более часа назад, но на их стерильном виде выделялась тоненькая трубочка, наполненная красной жидкостью. То ли от этого странного контраста цветов, то ли от колющей боли, Осаму резко вырвал иглу из вены, толкнув капельницу на пол.       Чистые повязки на руках тут же окрасились в ядовито-красный цвет, а железная стойка упала столь громко, что сам Дазай вздрогнул и окончательно пришёл в себя. Пакет с вязкой жидкостью порвался и содержимое стремительно выплеснулось на кафельный пол, прежде успев забрызгать пустеющую рядом кровать. Повезло, что там никто не лежит.       –Ну что же ты делаешь, Осаму?.. — Быстрыми шагами кто-то, прикрыв дверь до победного щелчка, прошёл вглубь комнаты.       Это вновь был Ода. Сейчас он держал в руках тарелку с фруктами, которую тут же поставил на тумбочку и подошёл к пациенту, осторожно обхватив его руку возле кровоточащей раны. Видел ли он подобное много раз или нет — неважно: дрожание в голосе выдавало его волнение.       Дазай опустил взгляд и молча сверлил глазами складки на светлом одеяле. В самом деле ничего интересного там не было, ровно так же, как и во всём остальном.       Врач не желал ругать пациента, вместо этого он лишь обеспокоено, но бережно приступил к перевязке новой раны, старясь не причинить тому ещё больше боли. Свою работу он выполнял очень тщательно — на совесть. Словно ему не всё равно, что будет с Осаму. Делал ли он это из добрых побуждений или подобные поступки как-то могли повлиять на заработную плату — неизвестно, но именно он постоянно менял бинты на руках Дазая, даже если они были совсем свежие. Упрекать в произошедшем он мог лишь себя. Только в данный момент, когда перед сонными, уставшими глазами медленно обнажаются от бинтов худощавые, изрезанные руки, Сакуноске понимает, что этого пациента нельзя оставлять… нет, –категорически нельзя оставлять одного даже на мгновение.       В ушах и перед глазами расстилается белый шум, сквозь который не видно ничего. Мысли путаются, а из рук всё валится; не имеет значения сколь хорошо, долго и старательно Ода Сакуноске обучался. Даже самые банальные вещи, как, например, перевязка даются сейчас с трудом. — «Наверное и правда стоит взять небольшой отпуск…»       Отточенные навыки помогли доктору справиться с работой, и теперь испачканные бинты лежали в мусорке, а новые скрывали кровавое месиво на руках пациента. В палате было душно, неприятно; голова сразу начинала гудеть и болеть, а вдохнуть выходило с трудом, даже при сильном желании только частично. Скорее всего тут играли нервы Оды, его усталость и волнение. Ничего не оставалось кроме как в немедленном порядке открыть большое фрамужное окно на проветривание и, несмотря на высокий рост, встать на носочки, желая высунуться наружу, жадно вдохнуть свежий воздух и собирать мысли в кучу. Теперь придётся объясняться перед всеми о произошедшем. Новая головная боль.       Кнопка вызова персонала в несколько раз сократила работу Сакуноске, которому теперь не пришлось бежать за санитаркой, техничкой и врачами; звуки их шагов уже были слышны в пустом коридоре.       –Ах! Опять ты? — Грубый голос стал доноситься ещё до того, как кто-то распахнул дверь, заставив её ударится о стену. — Да сколько в конце концов можно? — Этим «кем-то» оказался другой врач, у которого Ода был, можно сказать, ассистентом. Он поднял толстые, седые брови как можно выше, раздул ноздри, возле которых красовалась бородавка, распахнул глаза, расправив возле них морщины и открыл рот, желая продолжить тираду своего недовольства. — Вечно одни проблемы, лучше бы ты…       –Хватит, это уже чересчур! — Перебил его Сакуноске, повысив голос, а сжатая в кулак рука мгновенно ударила о подоконник, заставив всех в палате заткнуться и сохранить мёртвую тишину. — Просто уберите уже тут, пожалуйста.       От всех этих криков Осаму заметно приуныл, опустив голову вниз, лишь изредка поглядывая на своего доктора из-под тёмных, густых волос. Прижимая израненные руки к груди, он прилёг на бок и укрылся одеялом по самый нос. Ткань подрагивала, подрагивал и сам Дазай.       –Ещё бы меня стал поучать какой-то ребёнок, только практикант и пару месяцев! — Съязвил старший врач, но, кажется, никто не обратил внимания.       Более, он не стал ничего говорить, а лишь недовольно поглядывал и вздыхал, демонстрируя своё негодование всему живому и неживому, умирающему и восстающему из мёртвых, насколько это было возможно.       –«Вообще-то уже почти пять лет», — Подметил для себя Сакуноске, но озвучивать не стал, не желая продолжать этот конфликт.       Принимать дальнейшие незначительные решения по поводу своего пациента он решил впредь сам, не советуясь более со старшим врачём.       Взгляд пристально проследил за выходящими из палаты техничками, точно провожая их, подталкивая без слов. Они на удивление быстро и качественно справились с работой, несмотря на крики и споры вокруг. В пустой палате, казалось, был только один Ода, и эта приятная тишина отдавалась гудением в обоих ушах. День выдался тяжёлым, беспокойным, но несмотря на это доктор не дал манящей иллюзии тишины обмануть себя. Подсознание прекрасно понимало, что прямо перед ним лежит пациент, который не растворился, не пропал, не убежал, а лишь спрятался почти с головой под одеяло. Хватило только короткого взгляда и всё становилось ясно: Осаму сейчас либо напуган, либо расстроен. Он, конечно, не выделялся жизнерадостностью в больнице, находясь на грани смерти, но и не прятался от всех таким образом. По крайней мере Сакуноске не видел такого ни разу.       –Осаму, — врач осторожно присел на корточки перед кроватью пациента, чтобы находится с ним на одном уровне. Голос был тих и спокоен. — Прошу, не воспринимай его слова всерьёз. Он больше и слова тебе не скажет.       Тёплое одеяло лишь зашевелилось, но ответа не последовало.       –Хочешь прогуляться? Тебе нужен свежий воздух, да и развеяться немного никогда не плохо. — В голосе промелькнули нотки улыбки, точно солнце говорило с Дазаем, а не человек.       –Хочу, — тёмная макушка и карие глазки показались из своего «домика». –Только вы пойдете со мной. Мне кажется тот старик попросту убьёт меня если увидит.       Ода лишь мягко улыбнулся, стараясь скрыть свою усталость и желание зевнуть. Он понимал, что сейчас рабочее время и его обязанность сделать так, чтобы пациентам было комфортно. Дни тянулись словно недели или даже года, минуты превращались в часы, а желание провалиться в страну грёз до конца своей жизни возрастало в геометрической прогрессии, но позволить себе расслабиться с таким человеком, как Осаму, было просто невозможно.       Доктор слабо кивнул и покинул палату, предварительно попросив Дазая по возможности не вытворять чего-нибудь непоправимого, заверив, что в любом другом случае встанет на его защиту.       Обратно он пришёл уже не один, а точнее с ним приехала инвалидная коляска, по виду совсем новая.       –Вы, — совсем тихо произнёс мальчишка, который с момента выхода доктора из палаты, кажется, даже не шевелился. — Хотите, чтобы я сел… сюда?       –Да, ты ещё слишком слаб для самостоятельного передвижения. — Убедил его Ода и натянул мягкую, но измученную от усталости улыбочку.       Дазай непроизвольно скривился, свёл брови и фыркнул, сощурив темные глаза, с недоверием осматривая свой «транспорт». Это казалось мальчику странным, ведь он не колясочник, не инвалид, а просто потенциальный самоубийца, немного уставший от жизни, но не калека ведь! Несмотря на то, что перед глазами от резких движений мир превращался то в сплошную темь, то в настоящий театр, где играют полупрозрачные человечки забавных и нелепых форм, Дазай решил подняться и продемонстрировать, что способен передвигаться сам. На этот раз мир решил окунуться в непроглядный мрак, а конечностям, в частности ногам, показалось забавным подло подвести Осаму в этот момент. Попытки схватиться за что-то рядом стоящее не увенчались успехом. Щупая перед собой воздух, надеясь, что он вдруг затвердеет и невероятным образом станет, к примеру, столом, мальчишка почти падает на пол, но его перехватывает доктор и осторожно садит обратно на мягкую кровать.       –Осаму, прошу, не делай таких безрассудных действий. Тебе только недавно переливали кровь и зашивали руки! — будто надеясь на понимание просил врач. — Первое время я буду помогать, поэтому не упирайся уже.       Но сможет ли Ода то самое «первое время» быть рядом? Последние дни просто ужасно тянутся, а головные боли, синяки под глазами и желание спать становятся всё более частыми гостями в жизни доктора. Сакуноске давно подумывает взять отпуск хотя бы на пару недель. Отдохнуть, не задумываясь ни о чём; Заняться писательством — своим любимым, в отличие от работы в больнице, делом; Просто выспаться, что он не может сделать уже бесконечно долго. Насколько бы Ода не был добр к своим пациентам — усталость берёт своё. Стараясь быть спокойным и, насколько это возможно, правильным, всегда помогать и бороться за жизни других людей, он совершенно забывает о себе. К тому же нервы начали подводить его. Спокойным человеком Сакуноске теперь вряд-ли можно назвать, что было совершено несвойственно ему! От всех этих проблем хотелось убежать далеко и надолго, вновь стать самим собой и убрать чуждую неуравновешенность в поведении. Как ни кстати в больнице в очередной раз оказался он — Дазай Осаму, тяжёлый пациент, за которым глаз да глаз нужен. Но персоналу уже порядком поднадоели выходки этого сложного подростка и позаботиться о нём будет некому, если и Сакуноске уйдет. И врач это прекрасно понимает. Повторно изгоняя из мыслей лишнее, то, о чём он подумает наедине, Ода помогает мальчику сесть в кресло, избегая пороги дверей, длинные коридоры и лестницы, оказываясь на свежем воздухе прохладной улицы. Длинные дорожки выстланные из гранитной плитки проходят по всему периметру двора больницы, параллельно им в некоторых местах сделали яркий декоративный газон и чуть дальше высадили деревья, создавая более менее благоприятную атмосферу хотя бы за стенами такого неприятно места. Несмотря на то, что на улице достаточно светло, длинные фонари включены, будто светят лишь для самих себя. Глаз сразу же цепляется за это, но ничто из пейзажа больницы не станет пищей для размышления. Никто не спросит почему эти фонари работают, никто не поинтересуется для чего яркий газон застилает часть всей территории и никому нет дела до этих кривых декораций, попыток воссоздать что-то красивое для больных. Осаму думает о своём, совершенно не обращая на окружающий мир внимания, Сакуноске в который раз впадает в размышления о разном, о наболевшем и накипевшем, толкая коляску вперёд и лишь изредка пытаясь придумать тему для разговора. Тщетно.       –Прохладно, — Тихо проговорил осевшим голосом врач.       Подросток не обратил внимания и на это. Было действительно холодно, несмотря на вязанные носки на ногах и теплый свитер. Перед уставшими глазами снова потемнело и Дазай подумал, что вот-вот упадёт в обморок, но это было тёмное пальто доктора, скрывшее на несколько секунд все источники света.       –Не стоит, я не замерз, — соврал пациент. — Наденьте обратно, холодно же.       –Вот именно, что холодно. Раз мы задумались и в суматохе забыли взять куртку, то пользуемся тем, что имеем. — Ода мягко улыбнулся и положил руку на плечо Дазая. — Я в порядке. Тебе сейчас нужнее быть в тепле.       Увы, но воспитанный улицей подросток не смог придумать слов благодарности, несмотря на греющее душу тепло. Единственным человеком в жизни Осаму, кто на протяжении нескольких лет действительно пытался помочь и восстановить его как ментальное, так и физическое здоровье был Сакуноске. Он был и другом, и врачом, и тем, с кем можно иногда поговорить наедине. Именно этого не хватало тревожному подростку.       Дазай ценил то, что для него сделал доктор, но проявить это был не в силах. Он попросту не знал как. Оставалось лишь надеяться, что Одасаку это понимает…