Костяная лилия

— это для слабаков. Всякий раз, сталкиваясь со смертью, мы ведём себя так, будто не имеем на это права. Аберфорт в состоянии размышлять о таких категориях только когда в чёрт знает какой по счёту бутылке скотча алкоголя остаётся ровно на два пальца. В последнее время ему нужно презрительно много выпивки, чтобы испытать хотя бы лёгкое головокружение. И, наверное, стоило бы задать себе вопрос, какая это стадия алкоголизма. Но подобные размышления обычно никуда не ведут, так что Эйб не утомляет себя лишней рефлексией и нажирается без всяких лишних мыслей. По-мужски. Похмелье у него тоже молчаливое и мужское, — с привкусом рвоты на грязной лондонской мостовой. Всё дело в том, что сегодня очередная годовщина её смерти. Когда-то Аберфорт думал, что это пройдёт. Ведь всё стирается; из них двоих Альбус отличался живым воображением, равно искусно рассуждал о любви и магии. Эйб почти был готов признать за братом этот талант. Память же младшего из сыновей всегда была решетом. Возможно, он просто пытался выжить. Его воспоминания — злые вспышки цвета. Как на картинах, написанных в дурдоме, где нет ни фигур, ни силуэтов, — только грязно-кричащие пятна. Будто тебя блюёт на холст. Ржавчина по краю — и смутное ощущение сцеженной грязи. Если бы кто-то приставил палочку ему к виску, затребовав рассказать о прошлом, Эйб ожидал бы увидеть, как с его виска тянутся липкие, буро-чёрные нити, больше похожи не на мысли, а на какую-то смертельную болезнь. Он не помнил лица матери. Совершенно не помнил отца. Брата он помнил только потому что колдографии с ним облетели каждую паршивую газетенку, и всё равно забывал его черты, стоило лишь отвести глаза. Но её… Время не лечит. Время просто делает тебя глухим к твоей боли. Время показывает тебе, что ты можешь жить дальше, ведь ёбанная планета и не думала останавливаться ради трагедии, ничтожной в масштабах космоса. Через пять лет, возможно, вы уже перестанете каждый раз дёргаться посреди кошмара. А через десять снова обнаружите себя сидящим у надгробного камня, потому что боль может быть разной, но боль от потери острее гоблинской стали. Сознанием того, что уже ни черта нельзя исправить. — Раньше я приходил навестить её, — говорит Эйб, не оборачиваясь. С аппарационного хлопка проходит всего пару минут, прежде, чем кладбищенская тишина нарушается мягким баритоном Альбуса Дамблдора. Он стоит поодаль, сунув руки в карманы дорогого (пижонского, сказал бы Аберфорт) пальто, не решаясь приблизиться к низенькой металлической оградке. Как будто присутствие брата отнимает у него на это право. Альбус клонит голову к плечу. И выбившиеся из хвоста рыжие пряди падают ему на глаза. Он отбрасывает их изящным движением кисти. — А теперь? Эйб хмыкает. — Чёрт знает. Своё прошлое. Себя прежнего. — Может, хочу напомнить себе о своих ошибках. Альбус сдержанно вздыхает. Эйб слышит его шаги, но не поворачивает головы, до тех пор, пока чужой силуэт не вырисовывается где-то сбоку, на самой периферии его зрения. — Аберфорт, — говорит брат. — Это не твоя вина. — Ага, — Эйб сухо хмыкает. — Мы так и не знаем, чья. Годы сделали их слишком непохожими. Настолько, что никто в здравом уме не назовёт их братьями. Аберфорт злой, острой внешностью пошёл в мать. Даже в тёмном, мрачном Лютном он умудрился забронзоветь, будто много времени проводил под солнцем. А жёсткая колючая щетина, которой он оброс, меняла его так, что из них двоих это Ал казался младше. Эйб, трактирщик «Пигмея». Альбус попытался вспомнить всё то, что слышал про брата за последний год. Ему приписывали несколько маловероятных убийств, но то были грязные слухи. А вот про то, что он толкает контрабанду из-под полы, Ал мог бы поручиться. — Мы разминулись. Я хотел зайти к тебе в бар. — Правда? — хрипло и без малейшего проблеска интереса поинтересовался Эйб, выстукивая из пачки сигарету. — И как тебе обстановка? — Многовато козлиных голов, на мой вкус, — Альбус бесцветно улыбнулся и, подойдя к надгробному камню, лёгким взмахом палочки согнал сгнившие листья на могиле. — Кто-нибудь заподозрит, что ты увлекаешься сатанизмом. Злое фырканье должно было показать, как Эйбу плевать на то, что и кто о нём подумает. Брат, словно маг или сквибб, лишенный дара, искал в кармане спички. Альбус не пытался ему помочь, хотя пламя могло бы сорваться с его пальцев без всякой палочки. Он опустился на одно колено перед могилой, чтобы сделать то, за чем пришёл — почтить память. Букет лилий — белых, как сама смерть — выделялся на чёрной земле, как замковое приведение в чёрном холле. За спиной Ала насмешливо фыркнул Аберфорт. Спичка чиркнула, и в воздухе густо запахло прогорклым табаком. — Она ненавидела лилии. — Правда? — рассеяно спросил Альбус, оборачиваясь к брату. — Я и не знал. Теперь они впервые смотрели друг другу в лицо. Ал стоя, Аберфорт — развалившись на узкой кладбищенской скамье, закинув руку на оградку, к которой та стояла вплотную. — Ты ничего о ней не знал, — Эйб устало потер переносицу, перебросив тлеющую сигарету в угол рта. — Я не думаю, что ты знал хоть кого-то из нас. Он помолчал, пуская дым сквозь ноздри. Выдох был длиннее, чем требовала пауза. — Но теперь-то без разницы. Всматриваясь в тёмные, колючие глаза брата, Альбус всё это видел: отчаяние заброшенного ребёнка; тонкие струйки крови на детских ладонях, футболка Аберфорта вся в бурых потёках — там, где Ариана хваталась за него, как за последний оплот, барахтаясь в страшном, остром приступе истерики; вспышки зелёных заклятий с кончика его палочки — потому что ему хватало ненависти за всех троих. — Я иногда думаю. Может, все Дамблдоры прокляты, — хрипло заметил Эйб, щурясь на едкий сигаретный дым. Он устало провел рукой по лицу, разрушая зрительный контакт. Вынырнув из чужих мыслей, Альбус ощутил немедленный приступ тошноты. — Вряд ли тебе что-то угрожает, — сказал Дамблдор. Он спрятал руки в карманы, еще раз оглянул надгробие, — серую гранитную плиту со словами, которые больше не имели смысла, — и, развернувшись, двинулся прочь, по узкой каменистой тропке, мимо покосившихся оград всеми позабытых мёртвых. — Подсолнухи. — хриплый голос Эйба ударил его в спину. — Она любила подсолнухи. Единственные любимые цветы, которые не вяли в её руках, потому что в наших широтах достать их было почти невозможно. Красота, которая не умирает от твоего яда, потому что ты её попросту не коснёшься. — У неё был кролик, — тихо обронил Альбус. — Ты подкинул тушу соседским собакам, чтобы она не решила, что это из-за неё. Я помню. «Потому что чувство вины, чёрт бы его побрал, даже после смерти заставляет людей призраками ходить по земле». Аберфорт мрачно усмехнулся в бороду. — Надо же. Альбус не видел лица брата, но знал это отрешенно-злое выражение, — порой тёмные глаза, похожие на угли в камине, снились ему в кошмарах. Вина. Ал знал о ней одновременно много — и вместе с тем почти ничего. Человеческого опыта было слишком мало, чтобы в полной мере осознать это понятие. — Не приноси больше лилии. Я их тоже терпеть не могу. Десять лет назад у того же памятника Эйб сказал ему: «не приходи сюда больше». Брат не смирился со своей болью, но смирился с его присутствием, как с неизбежным. Альбус в этом видел хороший знак. Возможно, когда обрушится мир, и холодная могильная земля покроется жёлтыми подсолнухами, каждый из них сможет себя простить, думает Альбус за мгновение до аппарационного хлопка. Но конец света наступает намного раньше.