Поезд с красными крестами

В вагонные окна хлестал летний ночной ливень, мерно стучали колеса, а Леся плакала. Даже под стук колес плакать можно было только беззвучно: вагон спал. Все до одной подвесные койки, что в три яруса высились по обе стороны центрального прохода, были заняты ранеными — Леся из-за своего столика дежурной санитарки видела в полумраке головы на подушках, руки и ноги в бинтах или в гипсе, оттопыренные байковые одеяла… Военно-санитарный поезд шел прочь от линии фронта, шел полный, и, честно говоря, плакать о своем было некогда. Но по оконным стеклам струилась дождевая вода, по щекам тихо сбегали слезы. Леся утирала и утирала их носовым платком, но они текли, хотя она беспомощно пыталась дышать ровнее и смотреть перед собой — на свое отражение в окне. На фоне беленькой косынки и халата ее лицо было серым, измученным, щуплые плечи сутулились. В невыгодном свете близкой лампы, единственной включенной на весь вагон, под мокрыми блестящими глазами пролегли тени. А ведь она не привыкла плакать. Привыкла стиснуть зубы и делать, делать до полуобморока и шума в голове, как делала перед выпускными экзаменами, перед войной. Как два года делала в эвакуации на подработках. Как два месяца делает на поезде. Привычка преодолевать себя через напряжение должна была и тут принести плоды, должна была обязательно, потому что приносила всегда… Но больше не приносит. У нее не выходило. Одни больные нервничали и грубили, другие, равнодушные ко всему, отказывались есть, у третьих — пусть и проявляли они теплую благодарность — так же начинались кровотечения, воспалялись раны, а она, растерянная, сбивалась с ног, силясь угодить каждому. «Быстрей, аккуратней! С облаков-то сойдите!» — напускалась на нее Инна Аркадьевна, старшая медсестра. Она была на полголовы ниже, движения имела сухие и резкие, но была и эталоном опрятности, добиться чего без ее стажа было невозможно. А значит, невозможно и соответствовать. Сегодня, допустим, от толчка поезда Леся пролила на белоснежную простыню содержимое судна. Совсем чуточку, но крику было… К ненадежному полу Леся привыкла, да только так хотелось иногда устойчивости, основательности. Хоть под ногами. Привыкала она понемногу и к виду увечий, к специфическим запахам, к гомону пациентов и граду указаний, к пыли-пыли-пыли везде и всюду, к тому, что приходится бесконечно разносить кружки с водой, пока ее собственные губы склеиваются от жажды… А к неувязкам в людском общении все не могла привыкнуть. Леся неловко сложила платок, вытерла нос в последний раз и отвернулась от окна, чтобы всмотреться в ярусы коек. Дуреха: забыла служебные обязанности, позволила себе побыть с собой… Всмотрелась, помедлила. Охнула — и вскочила со стула. Дальняя койка в нижнем ярусе пустовала. От страха слезы у Леси кончились. Она стремительно пошла из конца в конец, почти побежала по узкой ковровой дорожке, ловя ритм покачиваний вагона, а перед ней бежала тень, длинная и тоненькая. Узел дневного напряжения в груди, ослабевший было, стал неуклонно затягиваться. Потерять пациента в кригере — вагоне тяжелораненых! Кто еще на такое способен? Ужас, неужели мчать поднимать тревогу? Леся живо представила, как минует вагон за вагоном, как дергает вбок дверь купе Инны Аркадьевны, щедрой на уничтожающий тон в любое время дня и ночи… Тут она виновато осознала, что боится не за пропавшего, а за себя, и ускорила шаг. Смятая теплая подушка, одеяло сбоку… Только что здесь лежали. Соседи мирно посапывают… Леся заметалась в проходе, то заглядывая под койки, то вскидывая голову под потолок, хотя было ясно, что в повседневности, урегулированной с медицинским педантизмом, изменилась лишь одна деталь. В конце концов Леся рванула дверь, ступила в тамбур… и обмерла, хватанув воздух. Он был тут. В одном белье, довольно грузный, старше Леси более чем вдвое. По документам — сержант, механик-водитель танка. Вероятно, теперь бывший. Потому что из ног у него была только правая, и на этой правой он устойчиво стоял, опираясь спиной о стену, а левой рукой — о костыли. И курил. Леся поняла, что несколько секунд не дышит, и выпустила из легких воздух. После чего машинально закрыла за собой дверь. Тихо, без стука, чтобы не разбудить вагон. Если б не левая штанина кальсонов, подвернутая до колена, она решила бы, что с перепугу спутала диагноз. — Но… как?.. Марков, вам же абсолютно запрещено вставать! Тем более одному. Тем более… Ее чуткий нос санитарки заподозрил где-то здесь еще и фляжку — неимоверно! — с далеко не невинным напитком. Но заикнуться о том она не посмела. — Как вы могли надумать такое? В-возвращайтесь в койку, сейчас же! — Лесин голос подрагивал и никак не делался строгим. Сверкнула далекая молния — подсветила стекло в дверях, забрызганное каплями, очертила плечистый, медвежий силуэт. Облегчение от находки переоформилось в растерянность: вряд ли она, тщедушная, сдвинет его с места, если он не захочет. Даже с учетом того, что обе ноги при ней, а рост у них почти совпадает. Марков повернул голову, и в свете новой молнии в Лесю уткнулся неприязненный взгляд из-под бинтов на низком лбу. Бинтов, которые она собственноручно сменила несколько часов назад. — Не из-за кавалера слезы льешь? — хмуро спросил он. — Другую нашел, пока на поезде катаешься? Она остолбенела во второй раз, теперь от неприкрытой бесцеремонности. — Что… И вовсе нет! Он летает. Он истребитель, офицер, между прочим, и… Не важно, — она вытерла щеки, пробуя превратить себя из заплаканной девочки в сдержанную сотрудницу. — Послушайте меня, товарищ Марков! Ваша задача — лежать и болеть, а моя — следить, чтобы вам становилось лучше, а не хуже. Я не назло с вами ношусь, я для дела. Зачем художества эти, когда… Ну как вам не стыдно? Командный голос у нее упрямо не выходил, вдобавок тут вовсю грохотали колеса и половину перекрывали. Зато пациенту было не занимать монолитной твердости. — Пойду не раньше, чем докурю. От так, — прогудел он равнодушно и отвернулся к стеклу, по которому стекали дождевые струи. — Уйма вас вокруг шныряет, хоть дыхнуть без надзора… От движения поезда Лесю качнуло, и она уперлась ладонью в стену. И что теперь? Главное, сама себе проблему создала: так глубоко провалилась в глупую, преступную слабость, что больной удрал даже без ноги! — Я отсюда не уйду, пока не загоню вас в кригер, — не очень уверенно пообещала она, поглядывая с опаской на дверь в смежный тамбур. Хоть бы не принесло средь ночи кого из руководства… — Будьте молодцом, ступайте в койку! Ноль внимания. Затяжка папиросой. Молчание. — Все равно не уйду! И одиночества не получите. А согласитесь — я помогу, я сильная, не смотрите на конституцию… — зачастила Леся, перескакивая с пятого на десятое и на просительный тон с приказного. — Нельзя, ну нельзя тут быть! Ночь холодная, вас в белье еще и продует! Инерция вдруг отбросила ее на шаг, сочленения поезда заскрежетали на повороте. Маркова опасно повело, и она, похолодев, шмыгнула к нему, с натугой подперла плечиком, зажмурилась… — Стою-стою. Отбой, — пропыхтел он, восстановив равновесие. Она прерывисто выдохнула и неверным движением заправила прядь под косынку. А в мыслях выразила горячую благодарность костылям за то, что не скользнули. В щель задувал студеный ветер, вплетая запах дождя в запах поезда. В тот запах, который пробрался в одежду, волосы, само естество и перестал быть заметным. А стена делила со спиной дрожь-вибрацию — сплачивала рядовую санитарку, неопытную в железнодорожных делах, с механизмами, направляющими сквозь ночь эту сегментную гусеницу из металла и дерева с брюхом, полным людей. Движение, вечное и мерное движение. Когда его прекращают, ногам ходится странно. — Ну пойдемте, пожалуйста… Вам же тяжело! — умоляюще пролепетала Леся, продолжая держать (или держаться?) за локоть Маркова. И в неловкости выяснила прикосновением, что ему в нижней рубашке определенно теплее, чем ей в халате поверх гимнастерки. Помедлив, она призналась отчего-то, от отчаяния или чего: — Вы на папу моего похожи. Он фыркнул — то ли снисходительно, то ли позабавленно. Не сердито. И, самое важное, все-таки пошел на контакт. — Что, такой же упертый? — Нет. Фактурой, такое что-то… Только он старше. Марков шевельнул бровями, не закрытыми слоями бинта. — Дома? — В эвакуации. Авиазавод. — Ат, и тут самолеты, чтоб их, — ворчливо посетовал он с профессиональной обидой. — Сколько славы на ихнюю долю... Нос задрали — аж некогда наземные войска огнем прикрыть! Однако в раздумьях смерил ее взглядом от косынки до сапог. А она понадеялась, что полумрак достаточно глубокий, чтобы скрыть пыль на кирзовых носах. Для ежедневной борьбы еще и с пылью не хватало ни сил, ни времени. — Ага! Вот кто, значит, обнимался с летчиком на платформе. Сам я не видел, койка с другой стороны... А не маленькая покуда романы крутить? — Я не обнималась, — честно сказала Леся, розовея. — Обняли меня. Спорить насчет возраста она не могла. Восемнадцатый день рождения проскочил в сумбуре приемки и распределения раненых, так что почувствовать себя взрослой она не успела. Но была бы не против, никак не против стоять сейчас во тьме тамбура не с пациентом, а… с ним. — Может, пойдем все-таки? Тихонечко. А? — у нее, как нарочно, вывалилось из головы, как Маркова звать по имени-отчеству. — Я же по-простому прошу… Инна Аркадьевна опять нажалуется начальнику поезда, и меня прогонят, и… Я такая… бесполезная! — надлом в голосе выдал, что слезы кончились не все. — Мегера ваша Аркадьевна! Сатана в юбке, — заявил Марков. Он, кажется, смирился с нежеланной компанией. — Перед ей дрожать — себя не уважать. Почему? Ну чтоб людей криком строить, много соображенья не надо. А вот чтоб каждый работу свою сам улучшал-выверял — эдак воспитать молодняк слабо? Леся недоверчиво заулыбалась и впервые взглянула не на бинт на его лбу, а в глаза. — Вы не думайте, я не вконец зеленая, — заверила она на всякий случай. — До поезда еще в госпитале подрабатывала. Но там было… как-то не так ответственно. — Дело ясное, персонала как блох. А я вот не люблю, когда столько народу. Когда распыляют работу на всех. На всех — это ровно что ни на кого. А сам сделал — сам ответил, это по мне… Как в экипаже. — Но и персонал госпиталя — по-своему экипаж, — подумав, сказала Леся. — И команда поезда… Марков поморщился, мотнул головой. У него болело, и он не имел охоты углубляться — так подсказывал Лесин внутренний эмпатический барометр. — А, все едино — людей до черта! Есть у кого просить помощи. Бояться есть кого. Вот ты, пичуга… Ты хорошо дело делаешь потому, что медсестру старшую боишься, или потому, что дело знаешь? «Ничего я не делаю хорошо», — вздохнула мысленно Леся, но оттенки уловила. И удивилась им. — Что, разница? Истребитель твой, поди, одинешенек в своем аппарате. И решения принимает без чужих пинков. — Марков, раздумывая, пожевал папиросу и добавил: — Но и в одиночку я не воин и никто не воин. Четверо, положим, аккурат туда-сюда… Добавил да смолк, и очередной вдох вышел у него долгий, свистящий. Поезд как раз гулко зашумел-зашелестел на мосту, и он глянул наружу, как глядел, когда Леся его нашла. Хотя сквозь стекло, залитое дождем и запотевшее, мало что было видно. А потом, когда пролетели мост и когда колеса с облегчением загрохотали обыкновенно, — скупо сказал (будто без связи, но и с нею): — Жена голосить будет. А что рабочие руки со мной — не заметит. — Можем написать ей вместе, — рискнула предложить Леся. — Я так с некоторыми пишу: просят. Он неопределенно дернул правым, свободным плечом — мол, там видно будет. Взгляд у него остался нездешний, словно для такого разговора подходил кто-то другой, не она. Потому что она не была для него экипажем. И ее настигло смутное сожаление о том, что свой вот такой экипаж она в самом деле не обрела. Марков же внезапно отрубил, отрубая и тоску, которую делил с одним собой: — Что ж, Ляксандра, хватит лясы точить! Выдвигаемся, что ли? — Ой, по правде? Ладно, я… Дайте подхвачу… — Цыц, малая! Сам. Ломаный, умею. Лучше дверь подержи, — он сунул костыли под мышки. — Нет, не твоя взяла. Папироса догорела! — объяснил неприступно. Она с натянутой улыбкой пропустила его в кригер. Подмигнул он ей? Или почудилось?.. Пока Леся усердно подтыкала Маркову одеяло, со второго яруса попросили пить. Она сходила за кружкой, вернулась с водой, снова двинулась вдоль коек, а Марков все кряхтел и недовольно ворочался за сеткой, как медведь, который устраивается на зимовку в берлоге. Не в одноместной — еще на пару десятков медведей… Леся потихоньку шла по своему вагону, держась за металлические части коек, и с новым вниманием слушала дыхание больных, поправляла одеяла, подушки… Отслеживала любые ненатуральности, нарушающие заведенный порядок. А проверив всех, опустилась на стул и медленно-медленно выдохнула, выпуская остатки напряжения. Не обмякла, не оперлась — так и замерла с прямой спиной, не осмелившись признаться себе, какое внутри спокойствие. Глянула в другой конец вагона, где унялся Марков, закинув руку за голову и, кажется, уставившись в полку повыше; одеяло топорщилось, где была нога, и лежало ровно, где ноги не было. А из оконного стекла в свете единственной лампы смотрели на Лесю огромные глаза — блестящие, но не мокрые. Убаюкивая, мерно стучали колеса, и хлестал в вагонные окна ливень.