Сублимированная образность

С кафедры, грозно возвышаясь, на новенькую сестру монастыря из-под серой косынки смотрела одна из самых старших сестёр – суровая девушка, спокойным удовлетворением самодостаточной служительницы церкви явно не блещущая. Её кулаки сдержанно вонзились в деревянную раму, многочисленная заплатанная одежда укутывала воротниками, стоящими, почти как у Дракулы, выпрямленную шею. - «Матушка», пощадите, ради Бога, - пряча в зубах стоящий в глотке беззвучный смех, неловко подыгрывала самоиспечённой блюстительнице порядка недавно принятая девочка лет 17-ти, среднего роста, довольно смазливой внешности, с косичкой чуть ниже плеча и петухами на голове, один из которых вообще вылез концом кверху. Склонившись, она переминалась с ноги на ногу, сложив руки в защитной позе, - я готова поститься 40 дней. - Для начала, я тебе не настоятельница, не «матушка»! Пока. Лесть в этих стенах недопустима! Ты, вообще-то, в женском православном монастыре находишься, а не в каком-нибудь там католическом, где процветает коррупция и произвол! Тебя родные неделю назад привезли каяться в грехах, а ты что творишь! Сеешь раздор в умах наших сестёр! Отучаешь их от святых законов, от скромности и повиновения… то есть, от поклонения Богу и старшим просветлённым! Ты – трибада, а это страшнейший грех! Знаешь, как раньше за такое казнили? Я ещё могу понять, когда кто-нибудь из слабовольных, когда за водой ходит, через стену с другими мирскими разговаривает, да простит их Господь. Эти девочки себя только губят, являясь плохим примером для остальных только отдалённо, это почти как обычные искушения, от которых мы в монастыре защищены. Но ты! Ты разрушаешь порядок святого храма изнутри. Это хуже всего. Одна сестра Маша чего стоит. Я боюсь, она вот-вот начнёт отлынивать или перестанет проговаривать в голове слова молитвы, когда мы читаем про себя, и будет просто сидеть и предаваться бренным мыслям вместо святой обязанности! И всё это после общения с тобой! - Я покаюсь, сестрица. Мне стало очень стыдно перед Господом после Ваших слов, вы так красноречиво говорите! На секунду лицо старшей, разгоряченное от гнева, будто смягчилось, но вдруг она осеклась, вцепившись в кафедру до трещин в дереве. - Не стыдно тебе, я по глазам вижу, неверная! Я знаю, ты до монастыря ходила в школу, знаю я этого небогоугодного змея, именуемого образованием! Вам там пихают в неокрепшие умы немецкие и всякие английские католические книги, заставляют решать какие-то бесовские задачи по странным законам, отличным от законов Господа! Меня тоже в своё время пытались сбить с пути неисповедимого, я даже верила им и впитывала догмы Сатаны, да простит меня Матрона, но святая сила наказала мне бежать от этих вурдалаков и упырей! - Учителей, сестрица? Да, они все приспешники дъявола! – скромно поддакнула девочка, утирая якобы смиренные слёзы с розовых надутых щёк и перекрещиваясь, - это правда! - Пока из-за тебя не начались явные проблемы, я позвала тебя на эту воспитательную беседу. Это целиком моя инициатива, а не наставление матушки. Она об этом ничего не знает. Я искренне верю, что моя преданность возвышенным законам православия может спасти мою грешную душу и души моих сестёр и близких, поэтому я не могу подвести Божьего доверия, что даёт мне возможность говорить и нести праведную волю другим. Я возьму тебя под строгий надзор на правах старшей, и это не требует ничьего утверждения, кроме свидетельства моей совести, которая как на ладони у Высших Сил и, я знаю, они одобряют мои благие намерения, - девушка вдруг стала ещё серьёзней и жёстче, но не суровей. На низком лбу у неё пролегла лёгкая морщинка, а лицо немного похолодело. Спустя миг, как будто соберясь с силами, она бросила: - Расскажи мне, кого ты ещё успела «обратить», сестра. Я должна понимать, какого масштаба заразу ты разносишь. Новенькая, найдя в этих словах лёгкий налёт диктатуры, ответила: - Может, Вам ещё рассказать, как я это делала? Ну, для верности.  – перестав смеяться, спросила зелёная монахиня. - Меня это не интересует, подробности на исповеди будешь отпускать. И ещё. Ко мне не должно обращаться на «Вы». Ты знаешь, мы едины перед Господом, сестра. Начинай, да воздастся нам за твои грехи справедливо. - А сёстрам, с которыми я общалась, ты что сделаешь? Всех пойдёшь обрабатывать так же, как меня? - Непременно. - Сначала я познакомилась с Галей. Потом с Мариной. С Машей и с Тамарой, с Прашей, даже со старшей, Людмилой… По мере перечисления глаза у ярой христианки напротив наполнялись все больше не то гневом, не то досадой. Хватка на досках кафедры ослабла, уверенно расправленные плечи наставницы поникли в тихой злобе. - Ещё я успела подружиться со всеми Метелиными, ещё с Надей Зашевич. У нас тут, на самом деле, так много девочек… склонны грешить, сестра! Я сама удивилась. Вероятно, какое-то проклятье лежит на этом месте, храни его Николай Угодник. Как ещё объяснить этот рассадник? Теперь уже старшая стояла, как бы отгородившись от всех услышанных ужасов. Она выглядела не такой уверенной, как раньше, угрюмо и разочарованно в подопечных внимая, как оказалось, словам настоящего беса. - Это все, сестра? – После паузы уточнила старшая, вернув самообладание и теперь просверливая новенькую педантичным инквизиторским взглядом, - не верю, что это всё – правда. Этого не может быть. По девушке было видно, что она очень насторожена. Девочка, боясь в мыслях, что её небольшое преувеличение может раскрыться, продолжила без намёка на сомнение: - Ну да, конечно. Но все они, позволь заметить, когда-то посещали школу. Уверена, дурное влияние. Тебе, наверное, тяжело будет обходить их всех, да и вряд ли на некоторых подействует разовая беседа. Может, тебе начать выпускать газету? Будешь писать туда свои религиозные мысли. Можно даже воздействовать на их грешные умы художественными рассказами. Когда, сестра, ты последний раз читала нерелигиозную книгу? - Книги, целиком состоящие из мирского вымысла и стыдной мелочности загрязняют наши умы, склонные поддаваться мимолётным приманкам порочной природы. Я не приемлю художественную литературу. -  А что насчёт религии? Я уверена, её можно подавать разными способами. Если ты предпочитаешь работать одним кнутом, то подобечные умрут без пряника. Или, хотя бы, хлеба. - Могу лишь сказать, что есть темы, которым мало внимания уделено в Библии. Например, трибадизм, пусть горит мой язык в аду за одно только его упоминание. Возможно, я бы смогла выразить эти Божьи истины своими неточными и ограниченными словами, но писать текст я не могу. Девочка оглядела старшую. - Не умеешь писать? - Не совсем. Бог защитил меня от науки, но и забрал возможность к письму и ограничил в чтении. Во время этих занятий у меня очень сильно начинает жечь под грудиной. - Что-то вроде выражения скрытой боли мелькнуло в жесте старшей, когда она показала пальцем в солнечное сплетение, - вот тут. Будто кочергой водят. - Я могу тебе помочь, сестра. Это же искупит хотя бы немного мои прегрешения? Ты глубоко веришь. Я думаю, Бог вознаградит меня за помощь тебе. Ты будешь диктовать, а я записывать. - Пусть это и тайный разговор, где нам допустимы вольности, не обманывайся, что твои подозрительные идеи могут меня завлечь с пути истинного. Отчасти ты права, сестрица, культура религии среди молодёжи сникает и мы вынуждены бороться с чужими искушениями ими же. Давай попробуем что-нибудь изложить, трактаты давно сидят в моём узком уме, не в силах найти выход и, возможно, послужить кому-то проводником. Давай сядем сегодня ночью на кухне, зажжём свечу и попробуем что-нибудь. Иди, а я пока подумаю, какими святыми мыслями я могу поделиться. Ступай, неверная душа. Мне ещё много работы предстоит по привитию тебе Божьих норм! Покидая комнату, новенькая думала: «Эта девчонка какая-то странная. Однако, зря она надеется, что если будет якобы плясать под мою дудку, то сможет незаметно мне впихнуть что-то из разряда своего фанатизма. Особенно такого… нездорового, что ли. Она видит всё только через одну призму. Что же это, интересно: ограниченность ума или истинная преданность взглядам?»