Исповедь

Вообще, Нион курил редко. Накуриваться, да, накуриваться он был горазд и занимал себя подобным раз пять на неделе. Хорошо это, плохо ли – какая, если подумать, разница, если все равно не помер. А вот сам факт, что не помер – сомнительная тема. Нион в последнее время в принципе какой-то странный: вопрошает смысл своего пребывания в мире и отсутствия в этом же мире, скажем, людей с птичьими клювами. И то, и то – бред, только по иерархии бреда стоящий на разных ступеньках, все из которых в равной степени омерзительны и интересны; ну, половина, конечно, не очень-то интересны, говоря откровенно, но существование на то и существование, что скучно, серо и пугливо. Вот Нион, например. Взаправдашний, дышащий еле заметно, стеклянный какой-то. Похож на журнальный глянцевый лист. Блестит и трудно рвется, приятно нюхать некоторые развороты и неприятно резать руки. Короче говоря, Нион – обыденность, штукатурка на стене, бледная и сыпучая, пока все вокруг – странная пародия на детские страшилки, анекдоты тех, кому за сорок, и необъяснимая никем иерархия бреда. Самого отборного, самого непривлекательного и липкого. Отчего-то в горле ком, пробивающийся резким дымом ниеновских сигарет. Своя пачка промокла в кармане куртки неделю назад, когда Нион уснул в снегу на крыльце. Удивительная мокрая зима; коточел скучает по Новому году и елке. Он, разумеется, никакой елки и празднования Нового года в глаза не видел, но почему-то тоскует. Нион вообще всегда унылый: по поводу и без, захлебываясь в крови по вине сожителя или на одной кровати с Ниеном в мирный март. Ему всегда грустно и плохо, и он худой и трясущийся – признак обморожения где-то изнутри. И, кажется, последние месяца три коточел общался только междометиями и несвязными гласными, настолько трудно дается, мать ее, жизнь. Он все больше без дела лежит, все меньше ест (“не хочется”), все громче спит и чаще вскакивает от кошмаров. В кошмарах Новый год есть, и елка есть, и вылетающие из окон невидимые женщины, и топоры, и безответная любовь, и Чайковский. А еще Хлебников, Пришвин, Маяковский, Афанасьева, Фет. Он их всех знает, знает их стихи и грустные, как собственное, лица на портретах. И неудавшаяся жизнь поэта, повешение и расстрел – тоже его кошмары. Долгие и отвратные до рвотных позывов и шума в ушах. Нион еще раз затягивается и кашляет. Не от сигареты, нет. Просто так, для виду. У него в организме сжимается все крепко-крепко и не дает протолкнуть воздуха в легкие, вот он и кашляет. Чтоб хоть как-то напоминать себе, что кислород, вообще-то, чуть-чуть необходим, а задохнуться от судороги на балконе – неуважение к Мастеру Лютеру. И немного – Ниену. Все таки, холодное тело таскать ему. Ниона чуток отпускает, он смотрит на темную зиму без снега. Начало декабря – здравствуй, сезонная хандра. Она у коточела не просто сезонная, а прямо таки круглогодичная; смех сквозь слезы, горло подпаливает сгусток желчи, пальцы – ожоги. Нион вздыхает, глядя в окно, и скидывает (третий по счету, четвертый ли) окурок с незастекленного балкона. Выскабленные на балюстраде барельефы колют кожу даже через джинсы, настолько плотно он прижался. Улица-улица-улица… Тузу не холодно, но он дрожит, он не болен, но отчего-то мутит, и вид перед глазами отчаянно не может собраться воедино, распадаясь на многослойную картину. Мягкую такую, родную, даже в каком-то смысле нужную. Будто вокруг пляшет акварель, под ногами – холст. Ниона кренит к вымышленному полотнищу, и коточел осознает свое положение, только когда утыкается руками в пол. На коленях в тонкой кофте, намоченной пролитым около часа назад кофе , с босыми ногами и мыслями о людях с клювами. Он – картина Ренессанса, целомудренный поцелуй смерти в самое неожиданное утро, задыхающиеся от болезни легких кисейные барышни. Его тошнит, виски продирает жуткой болью, но веки не закрываются, и Нион нечитаемым взглядом упирается в кафельную плитку, до блеска белую и тошнотворно скользкую от снега. Он слышит шаги. Твердые и тяжелые, знакомые, ужасно знакомые. Ниен входит не внезапно, но и не желанно; шлепки голых ступней о пол громыхают набатом в голове, разрывая ушную перепонку и восприятие пары кусков пространства черными точками. Нион заставляет себя поднять голову, и мир кружится у него перед глазами, смазывая акварельные разводы. Больно-больно-больно… Коточел задыхается и сгибается еще сильней, почти лежа на плитке. Тупыми разрядами пульсирует что-то в желудке, ему жарко до ручьев пота в одно мгновение и до инея холодно в следующее. Тихий стон срывается с губ обращением к небесам, тихим криком в ночной глуши. А Ниен смотрит. Стоит и наблюдает, не говоря ни слова. И это нормально, это абсолютно не вызывает вопросы. Как валет был безучастным почти всегда, таким и остается. И это, если подумать тщательно, даже хорошо. Хоть какая-то часть существования должна быть неизменной. Крошечный якорь, цепляющийся за розовые пряди и удерживающий понимание происходящего. Для двоих. Нет, даже для одного – все лучше, чем ничего и пустующий верх двухэтажной кровати. Душно. Ему снова душно и грязно, а на периферии плывущего зрения Нион замечает протянутые к самому себе руки. Метафорические или реальные – плевать. Уже на все плевать, уже хочется упасть в сугроб и остаться там на пару жизней. Уже хочется весны, хочется наполниться трепещущим восторгом, входя в дом Айвори, как в первый раз. Ему хочется всего и сразу, но никогда настоящего. Ничего, что есть, ничего, что будет. Туз живет теоретическим фактом наличия воспоминаний и придуманной ностальгией, пока вокруг сатирическое содействие икон, кошмара и перманентного страха. Нион варится во всем этом скверном гнилье и смотрит на загорелые руки, треплющие его по голове – Эй, балда, – грубый и острый голос слегка отрезвляет и выводит из транса, пусть и скачет в черепе гулким эхо. – Поднимайся, ну. И руки, видимо, все же правдивые, тащат его наверх, силясь поставить в надлежащий вид. А Нион жижой растекается по пальцам Ниена, еле осознанно передвигаясь абстракцией в лунном свете. Если говорить совсем серьезно: сквозь нездоровую белесую кожу просвечивают зеленоватые вены, лицо осунулось и скривилось в выражении глубокой боли, а бешено трясущиеся руки напару с коленями не помогают твердо держаться на полу. Обмякший и болезный, но Нион не простыл и не имеет аллергий. Причина – фальшь, следствие – скрученный в узел тугой комок колючей проволоки где-то в животе. – Да что ж ты… Давай-ка. И Нион резким движением выныривает из пучины, коточела трясут за плечи, держа почти на весу, так, что он едва достает до пола пальцами ног. Сил все так же нет, а Ниен продолжает упорно пытаться, звучно чертыхаясь себе под нос. От всей этой канонады желудочный сок почти заливается в глотку, и Нион вырывается из цепкой хватки, уже подсознательно зная, что останутся синяки. Он сгрудивается над кафелем, опираясь на едва функционирующие руки, и понимает, что ему совсем-совсем немного сейчас не хочется по-настоящему быть. Его выворачивает прямо так, на балконе. Было бы чем, в самом деле. Из него литрами выходит жидкость, а вкус кислоты на языке не делает ситуацию лучше. Ниона рвет не долго, но много и за раз. Он чувствует смешивающиеся на лице сопли и слезы, хочется плашмя развалиться прямо тут и забыть свою кличку. Коточел зажмуривается сильнее, пихает два длинных пальца в горло и кашляет, давясь вязкой смолистой слюной. Нион силится вспомнить собственную квартиру. Имена знакомых и родных, районы, магазины, дворы. В голове неразборчивая мешанина пятен и слов, образующих по большому счету огромное ничего. Его зовут никто, он живет нигде и общается ни с кем. От осознания становится почти дурнее, если было бы куда. В тисках тупой боли виски покрываются слоем пота, коточел рыдает и немо кричит в пустоту. Постепенно возвращающееся самосознание не помогает, и туза подбрасывает на колени инертной силой отвращения. К себе, к Лютеру, к дому Айвори, к людям. Он моментально пытается себя одернуть, и песком в часах пересыпаются мысленные извинения и сюр. Простите-простите-простите… Нион хватает опешавшего Ниена за кофту и поднимается, оставляя затяжки по черной ткани, наступая на упавшую пачку сигарет. Град слез упирается в ниеновское плечо, пока белый кот в неестественном положении изгибается, лбом утыкаясь в сожителя. Валет сопротивляется и старается отпрянуть, стягивая с себя крепко вцепившегося коточела. А потом слышит в промежутках тихого хрипа и бульканья простое лаконичное: – Я не помню. И не противится. Нион когтями сквозь ткань оставляет неглубокие порезы, и кровь просачивается ему на пальцы. Он все же кричит, истошно и дико, и Ниену остается только зажать истерящему рот рукой, дабы тот не перебудил всех в доме. Клыки проходятся по ладоням, напару с чужими руками оставляя отметины. Чересчур медленно утекает одна минута, и Нион прекращает полосить тело черного кота, другая – он просит прощения. Успокаивается неподконтрольный довольно быстро, но Ниен отчего-то отпускать его не хочет, крепко сжимая в неуклюжих вынужденных объятиях. Доносятся лишь беспорядочные всхлипы и неразборчивые слова, полные сожаления, риторических вопросов и неопознанных русских слов. Внезапно Нион замолкает, прикусывая до крови тонкие белые губы. Кажется, он достаточно высказал, чтобы в жизни не разомкнуть более рта. Теперь он – декаданс, неудачное мщение, красный шарик на новогоднем дереве. Сломанный жизнью взрослый дяденька, нашедший альбом детских фотографий, где клубника в саду, где море, где дедушка и красивые сандалии в грязи. Поднимает заплаканные алеющие глаза на сожителя, а в ответ ничего не видит, ибо остаточная влага застилает взор. Последняя фраза, последняя, которой Нион позволит повиснуть в тяжелом воздухе, чтобы никогда-никогда не вернуться на этот балкон, в эту зимнюю ночь, в неуютное кольцо ниеновских рук. – Ниен, – для пущей важности обращается и продолжает через ком в горле, как только видит настороженное лицо напротив. Черный кот отпускает его, но они все еще стоят смертельно близко. – Придуши меня. Пожалуйста. И смеется. Отчаянным пугающим смехом. Без задора, без намека на шутку Нион тянется кистью к чужим рукам, пока не шибко радостный Ниен молча наблюдает, осмысливая услышанное. Туз размазывает свободными пальцами свою и чужую кровь по лицу, утирая пот. На бледную шею ложаться обмякшие ладони, и, не переставая заунывно заходиться в сухом надрыве, коточел дикими вертикальными зрачками режет все абстрактное и плотное в удушающей атмосфере между собой и сожителем. Ниен бесцветно просит прекратить псих, заканчивать погорелый цирк. А у Ниона аксиома бежит строчкой в мозгах, Нион задыхается и кряхтит, а потом снова плачет. Он не помнит. Не понимает. Он совсем-совсем ничегошеньки не понимает. Простите его все, ради здравого смысла. “Аве Мария” – он надеется заменить этим имя матери. Грешная действительность, серая реальность, он – богохульство на лике иконы, грехопадение в храме, святотатство в обителе Дьявола. Он – пустое место, несуществующие законы серьезного сентиментализма, эфемерный осадок сна в посеревших обоях. Он – четыре буквы, желтый свитер, никто. Еще меньше.