sanglant

***

Оливье Жиру сидит на скамейке — сегодня не его матч — разглядывает печально-догорающее небо. Дюссельдорф успел ему полюбиться, особенно свободные вечера, такие редкие и короткие.   Нога подергивается, ветер болюче холодит куски кожи, треплет шорты. Футболисты основы мельтешат из угла в угол, разогревая мышцы. Фанатские крики вовсю рвут трибуны где-то там, а здесь, на скамейке, гул шепчет. Нападающий только недавно понял, что привычка отключаться от внешнего мира хорошо работает лишь на поле и там, где слепят фотовспышки и фанаты откусывают личное пространство. В остальное время она обкрадывает его, эмоционально обедняет.   До матча полчаса, а игроки, раззадоренные встречей, неохотно плетутся к раздевалкам.   Жиру тяжело опускается на скамейку под чью-то шутку про старость, картонно-вежливо смеётся, но в голове — пустота. Форма давно на нём: синие шорты и непрактично-белые футболки; белые, как свадебное платье — глупые сравнения лезут в голову, но Оливье не гонит их, лишь устало отмахивается, скользя глазами то по одному игроку, то по другому, избегая только его.   Синяя капитанская повязка режет воздух: её обладатель сегодня особенно активный, или агрессивный, или всё вместе.   «Кому-то на поле явно не поздоровится», — думает нападающий, переставляет ногу подальше вправо, надеясь, что она сама по себе перестанет дёргаться. На секунду прикрывает глаза.   Над ухом хлопает шкафчик — Мбаппе. Оливье перескакивает через него взглядом — нейроны избегания хорошо работают.  

***

Уже капитан, хм. Когда-то Жиру смотрел на него снисходительно, думал о нём снисходительно, говорил с ним чуть-чуть снисходительно. Килиан только начинал играть за сборную, юный и амбициозный, для закоснелого собственника Оливье Жиру он выглядел выскочкой. Мальчиком с шилом в заднице.   Потом Чемпионат мира 2018, они чемпионы. Он — звезда. Étoile du matin.   Капелька грусти, капелька раздражения, капелька тревоги — компот из эмоций пробил там, где крыша была не залатана. Оливье ощущал: его задвигают. Раз за разом. Играют вместе, но софиты освещают его, Килиана Мбаппе. Оливье злился: его лишают света. Луч за лучом. Фанаты рады, но не от всего сердца. Свет поглощается Килианом Мбаппе. Оливье разочаровывался. В себе, в команде, в фанатах. Теперь Килиан освещает. Килиан светоносный. Оливье завидовал: он никогда таким не был и никогда не станет, сколько бы ни вкалывал, сколько бы игр ни проводил на поле, сколько бы мячей ни отправлял в ворота. Оливье вспоминал: его ненавидели фанаты, не хотели видеть на поле, освистывали, плевали ядовитыми ухмылками, господи, над ним даже одноклубники стебались, когда ебаная скамейка почти срослась с жопой. Нелюбимый Жиру — вечный титул, даже когда всё перевернулось, а его якобы признали — идеальным нападающим в чужих глазах. Parfait. Но Килиан старался, выкладывался на сборах, выкладывался на матчах, ещё и шутить успевал в раздевалках и на перерывах. А Оливье всё чаще ловил себя с улыбкой, смеющегося над очередной смехуёчкой; в какой-то момент понял, что несущий свет Килиан растворял тени, застывшие в уголках сознания. Легчало. Оливье сдавался. Минута за минутой. Улыбка за улыбкой. Ему. А потом всё пошло через задницу: весельчак Килиан стал язвой Мбаппе.  Тогда-то Жиру и стал ловить спиной колючие взгляды. Тогда-то и понял, что ему не безразлично.  Килиан отдалялся от товарищей, отдалялся от него. Всё меньше передач — всё кислее атмосфера в команде. Парни шептались в раздевалке. Приговор — звёздная болезнь средней тяжести. «Ну, он же здоровается пока», — пожимали плечами. И Оливье стал думать, анализировать, искать ответ: что он сделал не так? Искал в интервью, поведении, господи, даже фейк в твиттере завёл ради такого случая. Вечера после тренировок освобождал, вчитывался в комментарии, сам (!) спрашивал у фанатов, что за тёрки между французами.    «Оливье Жиру публично заявил, что команда играла бы эффективнее, если бы ему пасовали чаще», — заголовок, случайно залетевший в ленту в час ночи, облил его виной и стыдом. Твою мать. Неужели невинный укольчик-замечание в сторону всей команды проткнул сердце юного нападающего? Оливье усмехнулся своим мыслям, следом ужаснулся: почему его это радует? Силами Дешама и совсем чуть-чуть извинениями самого Жиру уладили — черепашка смягчился. Вернулись подачи, вернулись улыбки, вернулись шуточки, но атмосфера всё ещё закорачивала. Оливье выдохнул, а потом вспомнил вопрос, который нарочно оставил без ответа: почему он радуется, что разбил сердце Мбаппе? И почему он вообще решил, что его разбил?

***

Идёт вторая минута матча, Мбаппе на траве. Лыбится — значит, ничего серьёзного. Гризманн бьёт штрафной. Неудачно. Трибуны ревут непрекращающимися ударами в голове. Оливье подёргивает зелёную безрукавку — клеймо запасника, старается долго не смотреть на футболку с десяткой на спине. Не получается.

***

После провального пенальти в 2021 Килиан переживал. Критика сочилась изо всех дыр — даже бездомные на улицах Парижа язвительно переговаривались. Хоть Оливье перестали поливать помоями несколько лет назад, его коробило: помнил, как сильно хотелось сдаться и послать всё и всех куда подальше. Поддерживал ли он Килиана? Только неловкими хлопками по спине, понимающими взглядами; в открытую не решался: между ними только восстановилось хрустальное доверие. Ему было страшно натворить глупостей. Кажется, он только всё испортил своим молчанием. На поле чемпионата мира 2022 было легче, только сухая катарская погода сводила с ума. Он выходил не так часто — взаимодействия не ощущались. Временный обезбол. Про 1/8 с Польшей нападающий вспоминал редко: зачем душу травить? Хрен знает, зачем вспоминал в принципе. Килиан Мбаппе плюс Оливье Жиру — хороший дуэт получился. Пара, ага. Стёрли бы ему память Люди в чёрном: Жиру больше не мог доверять этой предательнице, как и своему телу — зачем, ты, говна кусок, побежал ему навстречу, ещё и на руки поднял. А тот поцелуй в шею в принципе не забывался. Он никогда не спрашивал у жены, что она думает насчёт его футбольных коммуникаций. И к своему позднему стыду, Оливье даже не вспомнил о ней, когда задерживался губами на горячей влажной шее Килиана секунда за секундой. А он и не сопротивлялся — обмяк в руках. Жиру мог поспорить на всю свою зарплату, что нарушенное сердцебиение Мбаппе заглушало фанатский свист. Громкое и неровное, почти родное. — Здорово, он отлично находит меня…своими передачами… Я только счастлив…играть… рядом с ним, — сказал после Оливье. Больше капитан не оказывался так близко. Больше Жиру не отпускал контроль над телом.

***

Девятая минута дарит незабитый гол. Пятнадцатая роняет Килиана на траву. Опять. За ним доминошками падают Эрнандес, Тюрам, Рабьо. Нога всё чаще и сильнее стучит по покрытию, не слушается своего обладателя: Жиру потерял контроль, когда залип на капитана своей сборной.

***

Начиная с 2018 года, новости одна за другой бросались заголовками: «новая девушка Мбаппе», «очередная красотка, с которой видели Килиана Мбаппе» и тому подобной безвкусицей. Жиру никогда их не читал. Объяснял себе это безразличием к чужой приватной жизни.  Иногда руки чесались зайти в инстаграм оценить конкурентку, ухмыльнуться, вспомнить 1/8, уронить скупую слезу и больше не открывать интернет. Ладно, один раз не сдержался, когда ходили слухи о модели-трансгендере. На секунду подумал, что мог бы с ней потягаться. Но Оливье приручил свои нейроны: когда сердечко начинало ёкать, вспоминал, что вообще-то женат. Мантра «счастливый муж, счастливый отец» боль как рукой снимала. На время, конечно же.

***

Мбаппе нежно поправляет капитанскую повязку. Жиру усмехается: глядите, какой бережный.  Австрия играет хорошо. Франция играет недостаточно хорошо: пустые моменты, неудачные пасы. Автогол на тридцать восьмой. Навес Килиана, голова Вебера — некрасиво, не их гол. Жиру больше не заигрывает с прошлым. Смотрит на поле, прыгает взглядом с одной спины на другую. Гризманн отлетает в рекламный баннер. Встаёт, трогает лоб, смазывая кровь. «Накаркал», — думает Оливье, вспоминая мельтешащую в воздухе капитанскую повязку и своё дурацкое пророчество. Маленький принц идёт по полю, морщится. Врачи достаточно оперативны — через минуту повязка белеет на лбу. Мбаппе спорит с рефери, Оливье усмехается: Килиан в своем репертуаре. Размахивает руками, что-то кричит. Дешам закатывает глаза то ли из-за импульсивности француза, то ли из-за несговорчивости судьи. Гризи снова в игре, а повязка безразлично оставлена в штрафной. Жиру даже не хочет представлять, что бы он чувствовал, если бы… Если бы поранился Килиан. Перерыв. Есть время выдохнуть, но так не хочется спускаться в раздевалку, так не хочется не смотреть на Мбаппе. И Оливье не смотрит. Так, поглядывает сквозь опущенные веки. Дешам недоволен, команда возбуждена. Какие-то крики, полемика, хлопанье шкафчиками. На улице сумерки. Всё-таки Дюссельдорф — хорош. Вот бы ещё раз здесь сыграть. Жиру до сих пор потряхивает после отлёта Гризманна. Пятьдесят пятая. Мбаппе не забивает один на один. Жиру думает, опять думает: что же с ним происходит? Дешам командует запасникам. Оливье встаёт, где-то в теле похрустывают кости. «Не хватает шуточек про старость, сейчас бы были кстати», — с грустью думает нападающий. Ветер разошёлся. Ноги подмерзают даже в гетрах. Болельщики не утихают. Австрия тащит, французы не могут забить. Семидесятая минута — первые замены. Жиру не ждёт своего выхода: не обещали. Семьдесят пятая — Гризманн опять на траве, на колене ссадина. Оливье крепится, не хочет смотреть на кровь, но смотрит. Казалось бы, стандартная ситуация — поломки на поле, он сам не раз садился на скамейку, разваленный и окровавленный. Шесть швов над бровью чего только стоят. Но здесь другое: холодок над солнечным сплетением, уханье сердца, комок в горле. Предчувствие? Пробеги мешают следить за ситуацией на поле, мешают контролировать, мешают не допустить чего-то серьёзного. Запасники останавливаются, ждут. Футбол — ебаная неопределённость. Жиру поправляет гетру. Мяч вылетает за боковую, прямо ему в ноги. Ветер забирается под рукава, колышет жилетку. У ворот австрийцев суета. Лаймер цепляется за лицо Мбаппе, получает жёлтую карточку. Жиру бормочет проклятия под нос. «Десять минут, максимум, скоро всё закончится», — успокаивает себя следом. Гризи бьёт штрафной. Футболисты бегут за отлетевшим мячом. Килиан на траве. Дикие глаза австрийского вратаря. Свисток. Капитана сажают, Жиру смотрит на экран, проходится глазами по зажатому пальцами носу, струйке крови, стекающей по руке, порезу на шее, розовым пятнам на когда-то белой футболке. Желудок делает кульбит — хорошо, что ел давно. «Сглазил, сглазил, сука, всё-таки сглазил». Дешам зовёт, прерывает мрачные мысли — пора размять кости. Оливье скидывает ненавистную зелёную тряпку, не знает, куда деть руки, трогает бороду. «Где же, блядский судья?». Замена у Австрии, хотя парнишка подошёл явно позже. Жиру хмурится, вылавливает взглядом Мбаппе, которого уже вывели с поля. Франция в меньшинстве, но кому не насрать? «Самое время растянуть ноги, да, Оливье?» Рефери не спешит останавливать игру. Килиан возвращается на поле, садится в протесте на траву. Судья снисходит, только чтобы показать жёлтую картонку. Гандон штопанный. Болельщики освистывают, Дешам спорит, Мбаппе держится за нос. Оливье трясётся, хоть ветер уже успокоился. Оливье переминается с ноги на ногу. Оливье теребит футболку. Руки тянутся к бороде, но он одёргивает сам себя. Делает вдох, делает выдох — иногда и дыхательная гимнастика срабатывает. Кровавый капитан переглядывается с тренером — для него матч кончился. Между ними расстояние, никаких хлопков по спине на удачу и пятюнь. Пять секунд до выхода — ловит взгляд исподлобья, долгий, удивлённый, неморгающий. Дыхание опять сбивается. Нет, не такой заменой хотел быть Жиру. Восемь долгих дополнительных минут, но Оливье не играется. Мяч ускользает раз, другой. Кто-то хватает со спины, он сбрасывает чужие руки. Мысли возвращаются к восемьдесят пятой. Минуту, блядскую минуту, он там лежал. Брошенный. Сломанный. Хрупкий. Мяч под носом, ноги на автомате бегут за ним, голова всё ещё в облаках. Чьё-то касание, кувырок — растерянный Жиру разводит руками, встаёт на ватных ногах, благодарит (судью ли?) за предупреждение австрийцу. Девять минут. Кто-то неверно истолковал слова рефери. Оливье устал. Потенциальные запасы энергии исчерпались на восемьдесят пятой. Он не был готов к игре. Австрийцы всё пытаются, французы всё не сдаются, будто время тянут, гоняя мяч туда-сюда. Немногочисленные попытки ударить в створ безуспешны: Килиан занимает его оперативную память. Свисток — это походить по полю для вида, а потом улизнуть в раздевалку с трясущимися конечностями. Чтобы что? Смелость плюс страх, как водка плюс пиво, — в моменте нормально, после — не понимаешь, ради чего вливал в себя эту дрянь. Болельщики шумят, расходиться не спешат. А ветер снова усиливается. Жиру жарко, и он вытирает пот с лица траурно-белой футболкой. Команда в сборе, только капитана нет: у врача. Парни собираются в тишине, кто-то пытается пошутить, но замолкает на полуслове. — Как только будет информация, мы сообщим, — говорят в руководстве. Игроки кивают, потихоньку покидают раздевалку: завтра очередная тренировка. Оливье снова сидит на скамейке, уже без формы — лежит рядом — мнёт полотенце. Забавно, когда-то белый считался скорбным цветом и во Франции. Над ухом скрипит шкафчик. Жиру поднимает голову — Мбаппе с повязкой на носу. — Мешаю? — растеряно, спрашивает Оливье, растягивая гласные. Сдвигается в бок. — Нет, — говорит в нос Килиан. Под его глазами еле заметные синяки. Молчат. Жиру продолжает терзать уже изрядно потрёпанное полотенце, Мбаппе копается в шкафчике. Сердце стучит где-то в горле. Надо бы что-то сказать, желательно, заботливо-нежное. Кажется, Килиан даже перестал шевелиться. — Ладно, — выдавливает фальшиво-бодренько Оливье, — мне [очень хочется тебя обнять, поцеловать каждый твой синяк, каждую царапину, чтобы они перестали саднить… Я забью сто тысяч мячей в наши ворота, проиграю свой последний чемпионат, если только это заставит тебя сидеть на месте и не болтаться по полю с переломом... Я не хочу, чтобы ты страдал, потому что, когда больно тебе, больно и мне] идти пора. Ты…поправляйся… — Ага, — роняет Килиан, даже не повернувшись. С виска течёт пот, в горле сухо, в голове ор мыслей. — Увидимся. Тишина нависает под потолком. Сумка в руке, Жиру за дверью плывёт по стене, пытается отдышаться. В раздевалке грохочет шкафчик. Второй, третий...