Утро в Ленинграде

Зима в этом году выдалась слишком холодной. Хотя в Ленинграде даже лето было таким, мрачным и холодным, не столько из-за самой погоды, сколько из-за настроения еще оставшихся в живых людей. Вот и сейчас, пробираясь тяжёлыми шагами сквозь сугробы, Костя думал лишь бы дойти до дома. Холод пробирал до костей, заставлял ежиться и трястись, кутаться в лёгкую одежду, просто потому что более тёплая сейчас на другом человеке. Сил и желания идти почти не было. В груди уже который день застыл страх. Леденящий душу страх, что, вернувшись домой, Уралов застанет Невского мертвым. Косте несвойственно боятся за кого-то, но состояние Саши с каждым днём становилось только хуже. Нет ни еды, ни лекарств, а итог Костя уже знает. Это лишь вопрос времени, когда он вернётся домой и обнаружит вместо горячо любимого человека, холодный труп. Если, конечно, он сам в этот день сможет дойти до дома, а не умрёт прямо на улице от безумного голода. Время для них тянется до ужаса медленно, от этого страшнее. Ни один из них не знает когда смерть придёт за ними в этом кошмаре. Скрип снега под ногами незаметно для Кости сменился скрипом половиц. За своими мыслями и страхами он не заметил, как дошёл до их дома и уже стоял в проходе квартиры. Тишину прерывало только завывание ветра из треснутого окна и хрипы из комнаты напротив. Значит можно выдохнуть, значит у них есть ещё время. Уралов заглядывает в комнату, прикрывая за собой дверь. Перед ним до слез печальная картина, Невский лежит и смотрит пустым взглядом в потолок. Исхудавший, болезненный, он лежит и трясется, видимо, в лихорадке. Но стоило ему увидеть размытым взглядом, зашедшего внутрь Костю, как с души тут же что-то отлегло. Он вернулся, правда выглядит ничуть не лучше. До сих пор непривычно худой, мрачный, но живой. —Не вставай. Я растоплю печь, прохладно у нас что-то,-хрипло проговорил Костя, у которого голос сел уже как пару дней. Он и сам простывает, но упорно молчит об этом. Смысла говорить Саше нет, никто ничего с этим не сделает. Может у самого Уралова шанс выжить был, но у Невского его не было. Последние стадии туберкулёза с каждым днём выжимали из молодого человека всю жизнь. Саше не жить, они оба это понимали. Даже если он переживёт блокаду, надо готовиться к худшему. А Костя просто смирился со своей смертью, но с Сашиной до сих пор не может. —Дрова закончились, подожди. Костя замирает в одном положении перед печкой, наблюдая за тем, как Саша приподнимается с постели чтобы сползти на пол. Ноги уже не держат тело, но в Невском осталось ещё его упрямство и желание сделать всё самому. Саша немного возится и достаёт парочку книг, которые так бережно хранил уже очень долгое время. —Я не думаю, что они мне пригодятся. Давай растопим печь, —произнесено с тоской, но твёрдой уверенностью в своих действиях. Костя молчит, но книги берёт. Что ему ещё делать? Только смотреть как огонь языками пламени обхватывает страницы одного из любимых произведений Саши. «Евгений Онегин» в красивой обложке скоро превратиться в пепел. Подниматься на кровать Невский не захотел. Наблюдал то за огнём, то за тем, как от бессилия Костя чуть ли не валится на холодный пол. Опирается на рядом стоящую кровать и тихо-тихо зовёт Сашу к себе, а то вдруг тот замёрзнет. Глупо, учитывая, что Невский почти не чувствует тело, но он тактично молчит и падает Косте на грудь. Они так и сидят молча ещё какой-то час, а может два, пока хриплым голосом Невский не начинает по памяти читать заученные ещё в юношестве строчки: «У нас теперь не то в предмете: Мы лучше поспешим на бал, Куда стремглав в ямской карете Уж мой Онегин поскакал. Перед померкшими домами Вдоль сонной улицы рядами Двойные фонари карет Весёлый изливают свет И радуги на снег наводят; Усеян плошками кругом, Блестит великолепный дом; По цельным окнам тени ходят, Мелькают профили голов И дам и модных чудаков.» Дальше увы Саша продолжить не смог. Зашелся жутким кашлем, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы. Он так хочет жить, так хочет снова дышать полной грудью, не видеть в любимых глазах страх за его жизнь, хочет гулять по родному городу. Но его время на исходе. —Почему именно этот отрывок? На бал захотелось? -даже не думая, в шутку бурчит Костя, прижимая тощего Невского к себе, стирает с чужих губ кровь и улыбается. Комната нагрелась, но Уралову всё равно холодно. Но.. На душе легко. Саша рядом с ним, ничего более не нужно. —Первое, что пришло в голову Кость, - Саша приподнимается чтобы заглянуть в янтарные глаза. Раз осталось совсем немного, то можно помечтать? Отвлечься от ужасов, что находятся за окном — Я так давно в театре не был. Мы ведь сходим туда? Может на «Вишнёвый сад» успеем. —Обязательно сходим. Только я в этом ничего не понимаю, выберешь постановку сам. А потом после театра пойдём гулять в парк, который рядом с нашим домом. Костя кивнул, укладывая Невского обратно на свою грудь, прикрывая глаза, представляя себе то, о чем они говорят. Какой-нибудь Ленинградский театр, непонятная для простого Кости пьеса, прогулка по парку и Сашина счастливая улыбка. Его воодушевлённые глаза и пересказ сюжета, специально для ничего не понимающего Уралова. —А потом мы придём домой, и я обязательно приготовлю вкусный ужин. Борщ, как ты любишь, и пышки пожарю. Специально к чаю. А на кухне по радио будет играть Чайковский... А потом...Потом поедем к тебе? В Свердловск. —Съездим. Проведаем мою маму, она наверно скучает. Познакомлю тебя со своей собакой, я рассказывал, помнишь? А потом съездим в горы. Там очень красиво. Ты должен увидеть уральскую природу во всей красе. Костя, кажется, говорил что-то ещё. Рассказывал про то, какой же красивый на самом деле Свердловск, как Саше непременно понравится сквер рядом с родным домом Уралова. Казалось, никогда Костя не говорил столько много, но он уже не мог остановиться. С каждой минутой, чувствуя, как остывает тело Невского, Костя уже затихал и сам, лишь всхлипывал тихо. В печке дотлевал «Евгений Онегин», за окном восходило солнце, Уралов чувствовал, как жизнь, в след за любимым человеком, покидает и его. Голод, холод и горе взяли свое. Утро в блокадном Ленинграде встретила остывшая комната и двое спящих на полу людей. Только вот теперь ни Костя, ни Саша глаза уже никогда не проснутся.